Огонь и воск

 

ОГОНЬ И ВОСК

       

Written by В.Владимиров

   

 

Дикий сокол взмывает за облака,

В дебри леса уходит лось.

А мужчина должен подругу искать –

Исстари так повелось.

“За цыганской звездой”

Теодор Страйкленд пил уже третий день.

Он, выпускник Итона, бакалавр медицины, военный врач, глотавший кроваво-красную пыль Южной Африки в бурскую кампанию, и видевший столько смертей, что порой жизнь ему казалась нелепой случайностью, он, проживший уже пятое, безумное от жары лето здесь, в английской колонии Бомбея, и знавший, как свой холостяцкий дом, бомбейские лавки, где продавалось спиртное, притоны, где играли или курили опиум, он пил третий день из-за крохотной заметки в лондонской газете, с задержкой на три недели попавшей в Бомбей.

И хотя сама газета, растерзанная, и втоптанная им в бурую бомбейскую землю, уже не существовала, каждое слово билось в его голове, словно сделанное из того же свинца, что и оттиснувшие его типографские литеры.

Заметка в газете гласила что, “…в субботу 5 апреля сего года, в соборе Святого Патрика, в присутствии многочисленных родных и гостей (далее следовало перечисление имен, изобиловавшее словами “сэр” и “леди”) состоялось бракосочетание лорда Энтони Глостера и мисс Сибиллы Пайн. Сразу по завершении церемонии молодожены отправились в родовое поместье лорда Глостера”.

Вот из-за этих трех десятков слов, заключенных в торжественно-пошлую рамку, доктор Страйкленд и пил.

Подобное поведение, не то чтобы могло быть осуждено обществом колонии, но дало бы повод для сплетен и домыслов, которые бурно расцветают в томящихся от безделья душах.

Этого не произошло, поскольку слуга Страйкленда, старый Ананд, который вместе с поваром и грумом, составлял всю прислугу Страйкленда, не впуская никого в дом, отвечал, что “сахиб уехал на охоту, и вернется не раньше, чем через неделю”.

Поскольку за Страйклендом подобные отлучки уже водились, то это объяснило колониальному обществу его отсутствие.

На исходе третьего дня своего безумия Страйкленд вдруг очнулся, словно кто-то яростно встряхнул его.

Он испытывал отвращение оттого, что позволил себе раскиснуть, подобно семнадцатилетнему мальчишке.

И еще его беспокоило, что в звуках, наполнявших дом, не хватало какого-то важного компонента.

Когда он собрался спросить об этом помогавшему ему раздеться Ананда, то заметил, что у того дрожат руки, словно за несколько дней верный слуга постарел на двадцать лет.

- В чем дело, Ананд, что произошло? - спросил Страйкленд, в душе надеясь, что он не совершил за дни своего безумного пьянства ничего такого, что так могло подействовать на слугу.

- Ничего, что может заинтересовать сахиба, - склонив голову, ответил Ананд, - Просто умирает моя внучка Тави.

Двенадцатилетняя Тави жила вместе с дедом в пристройке для слуг. Ананд с внучкой обосновались в Бомбее после того, как семь лет назад холера выкосила всю деревню тамилов, и только они двое остались в живых.

Страйкленд понял, что именно звонкий голос Тави, постоянно доносившийся то из пристройки, то из кухни или со двора и был тем элементом, отсутствие которого так насторожило его.

Страйкленд отвел руки Ананда, расстегивавшие на нем пуговицы рубашки.

- Подожди, Ананд… Как?.. От чего?..-

- Черная лихорадка, сахиб.

Страйкленд знал об этой болезни, которая по прихоти богов обходила стороной белое население и беспощадно убивала туземцев. В считанные дни болезнь изгоняла всю влагу из тела, и то, что оставалось от человека, сгорало дотла на погребальном костре за несколько минут.

Он решительно поднялся с плетеного стула.

- Идем.

Быстрыми шагами Страйкленд пересек двор и поднялся по ступенькам в комнату Ананда.

На невысоком, дощатом ложе, покрытом циновками, лежала худенькая темнокожая девочка. Густые угольно-черные волосы свешивались почти до пола.

Страйкленд откинул укрывавшую Тави пеструю ткань, и дотронувшись до ее тела, ощутил кончиками пальцев смертоносный жар.

- Когда она заболела? – отрывисто спросил он.

- Два дня назад, сахиб, - хрипло ответил слуга.

Черная лихорадка сжигала взрослого мужчину за семь дней, женщину –за пять, ребенка – за три.

Тави еще не была женщиной, но по тамильским меркам, уже не была и ребенком.

Значит, у Страйкленда оставалось еще два дня на то, чтобы попытаться что-нибудь предпринять.

Видит Бог, глаза Страйкленда видели много смертей – от пуль и снарядов, яда, болезней - тифа, холеры, малярии, уносивших сотни жизней, но именно эту крохотную жизнь маленькой темнокожей тамильской девочки он не мог, был не в праве отдать смерти.

Он еще раз тщательно ощупал лежавшее перед ним в лихорадочном беспамятстве тельце.

Оно было настолько сухим и легким, что казалось, могло распасться под его пальцами.

Он должен был любыми способами восполнить уходившую из Тави поистине живую воду.

Теодор Страйкленд принял решение.

- Ананд, скажи повару, чтобы поставил на плиту большой котел воды. И принеси сюда из кухни кувшины с горячей и холодной водой. Я сейчас вернусь.

Почти бегом Страйкленд вернулся в свое жилище, и лихорадочно стал отыскивать в дорожном сундуке предметы, которыми не пользовался с самого приезда в Бомбей.

Хвала надежной упаковке, все было на месте и в целости.

Осторожно он вынул из коробки, наполненной ватой, стеклянный ирригатор с черной гуттаперчевой трубкой и с благоговением, как великую драгоценность развернул несколько слоев мягкой ткани, укутывавшей хрупкий шар Мартена. Оставив обложенный со всех сторон шар на своем столе, Страйкленд, бережно неся кружку ирригатора, вернулся в комнату Ананда.

Ананд уже принес два больших кувшина с водой, от одного из которых поднимался слабый пар, и теперь с надеждой смотрел на Страйкленда, ожидая приказаний.

- Ананд, иди на конюшню, пусть грум даст тебе большой гвоздь и молоток и неси их сюда.

Верный слуга стремительно выскочил из комнаты и через несколько минут вновь стоял перед Страйклендом.

- Вбей гвоздь в стену в трех футах над кроватью, - приказал Страйкленд, осторожно доливая горячую воду в кувшин и, засучив рукав, проверил обнаженным локтем ее температуру.

Все было готово.

- Ананд, иди ко мне в комнату, перестели мою постель, разложи походную койку и мою складную ванну. Когда повар согреет котел, наполните ванну водой для купания. Иди!

Страйкленд остался в комнате с Тави.

Он наполнил емкость ирригатора теплой водой, смазал костяной наконечник взятым из жестяной баночки вазелином, и повесив ирригатор на гвоздь, склонился над Тави.

В этот момент девочка чуть повернула голову и приоткрыла большие, черные, замутненные болезнью глаза.

Страйкленд не знал видит ли она его, но попытался ободряюще улыбнуться.

Тихо вздохнув, Тави вновь закрыла глаза.

Страйкленд осторожно повернул почти невесомое тело набок. Согнув девочке тонкие ноги в коленях, он чуть приоткрыл темные ягодицы и погрузил наконечник в Тави.

Воду Страйкленд впускал понемногу, опасаясь, что находящаяся в забытьи девочка при сильном давлении не удержит ее в себе.

Он то открывал, то закрывал краник, осторожно круговыми движениями разминая живот Тави, чтобы облегчить воде прохождение.

Почувствовав, что внутрь вошло достаточное количество воды, Страйкленд постепенно вытянул трубку из Тави и, захватив ладонью обе ее ягодицы, плотно прижал их друг к другу.

Он продолжал массировать живот девочки, и когда под кожей пробежала волна спазма, отпустил ягодицы Тави.

Несколько секунд вода вытекала наружу слабой струйкой, словно не желая покидать тело Тави, потом девочка вздрогнула, и тугая струя, выталкивая наружу твердые запекшиеся комочки, хлынула, заливая циновки и пол.

Страйкленд сдавил между пальцами один такой комочек, и от легкого нажатия тот рассыпался в сухой прах.

Пока из Тави выливались остатки воды, Страйкленд наполнил ирригатор, и дождавшись прекращения потока, вновь принялся вливать в Тави воду.

После четвертой процедуры пол в жилище Ананда выглядел так, словно над ним прошли муссонные ливни.

Даже то малое количество влаги, что после этого оставалось в теле Тави, позволило девочке на некоторое время выйти из забытья.

Страйкленд подхватил на руки легкое обнаженное тельце и, хлюпая по воде, вынес Тави из комнаты и, перейдя с хрупкой ношей двор, вошел в свое жилище.

Ананд сделал все превосходно.

Постель Страйкленда сверкала белоснежным бельем, узкая походная койка, поставленная у противоположной стены, также была аккуратно застелена, посреди комнаты стояла складная ванна из прорезиненной ткани, наполненная почти до краев. Большое мохнатое полотенце висело на спинке стула.

Страйкленд опустил Тави в теплую воду, и придерживая ее, дотянулся до стоявшего рядом с кроватью несессера, и вынул из него кусок душистого мыла.

Он осторожно намыливал спину и крохотные груди девочки и смывал ароматную пену, и распуская по поверхности воды тяжелые черные пряди, тщательно и нежно промывал их.

Закончив купание Тави, Страйкленд обернулся и увидел Ананда, протягивавшего ему развернутое полотенце.

Вдвоем они завернули Тави в полотенце, слегка высушив кожу, и вытерев и расчесав длинные волосы, уложили нагую девочку на кровать Страйкленда.

Ананд отправился убирать разгром в своем затопленном жилище, а Страйкленд, поглядывая на неподвижно лежащую Тави, принялся присоединять к шару Мартена ирригатор и трубки, превращая его в прибор для капельной клизмы.

Собрав прибор, он приготовил полупроцентный раствор хлорида натрия, наполнил сосуд, и сняв с укрепленного невысоко над кроватью крючка пенджабский кинжал, повесил на его место ирригатор.

Медленно и нежно он ввел тонкую трубку глубоко внутрь Тави, и открыв кран, стал следить, как раствор по каплям втекает в ее тело, возвращая утраченную влагу. Он просидел у постели всю ночь и весь следующий день, то дополняя уходящий раствор, то заменяя его раствором глюкозы. Ананд помогал ему менять простыни, приносил фруктовый сок, которым Страйкленд смачивал губы Тави. На следующий день Тави вышла из забытья, но была слишком слаба, чтобы пошевелиться. Страйкленд не отходил от нее, вслушиваясь в неясный лепет, слабо похожий на прежний звонкий голос Тави.

И когда прошли четвертый день и четвертая ночь и наступил пятый, а Тави была жива, и черные глаза ее вновь стали блестящими, и она приподнялась на постели и попросила есть, Страйкленд понял, что он победил черную лихорадку, и позволил себе роскошь рухнуть на походную койку и провалиться в глубокий сон без мыслей и свинцовых букв.

Среди ночи он почувствовал, как маленькое тело скользнуло под покрывало и прижалось к нему, но у него не было сил оттолкнуть его, он отвернулся к стене и, ощущая между лопаток слабое дыхание, вновь погрузился в сон.

А на рассвете произошло то, что должно было произойти, ибо женщина – это огонь, а мужчина –это воск, и богам, соединяющим их в пары, безразлично, что одна из них – темнокожая тамильская девочка с едва наметившейся грудью, а другой - англичанин с рано побелевшими висками и разбитым сердцем.

И когда это случилось, Тави, запрокинув голову, вскрикнула коротко и звонко, как птица, и обхватив смуглыми ногами бедра Страйкленда, спрятала лицо у него на груди.

Страйкленд почувствовал, что для него вся вселенная воплотилась в этой маленькой тамильской девочке, и слыша отчаянный стук ее сердца, он мысленно дал себе клятву, что отныне это сердце будет так сильно биться только от радости.

 

Теодор Страйкленд сдержал свою клятву.

 

Спустя двадцать семь лет его беспокойная душа нашла вечный покой, и он ушел, оплаканный всем Бомбеем.

На английском кладбище его сыновья установили скромный памятник, на котором высечены два имени: Теодор Страйкленд и Тави Ананд Страйкленд, и четыре даты.

Две даты рождения разделяют четверть века, а две даты смерти – всего пять дней.

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев 0