Зубарово (Бунт)

 

Увидев побитую дочь, старая Устинья не выдержала и прибежала в девичью разбираться с обидчицами.

- Ну, теперь и ты ответишь за дочку, - накинулась на нее барыня. В голосе ее слышалось торжествующее яростное шипение. – Ответишь за всю свою брехню, заодно и за воспитание.

- Я совсем забыла, - вставила ключница. -Ты же, голуба, провинилась еще больше. В мае три дня подряд не являлась на барский двор.

- Всыпать тридцать розог, - возмутилась барыня, кипя от возмущения.

Подошедшие гайдуки схватили Устинью, привязали на заднем дворе к столбу и начали пороть.

- Овчара Петра по твоему доносу пороли?

- Виновата…- глухо отвечала Устинья.

- А он ведь мне лучший друг. Познаешь лихо, бабочка. Получай на закуску.

Били ее с мстительным остервенением. Плетка рвала, терзала и выхлестывала живую мякоть до кости.

Гайдук вдрызг измочалил об ненавистную бабу нагайку. Из четырех сыромятных ремней на журавлиной лапе остался только один.

- Ой, лишенька!… Люди добрые!…Матерь божия, да что же это такое делается, - взвыла Устинья. – Рятуйте!…

Гайдуки зажали кричащий рот ладонью и пригрозили.

- Мы тебе глотку квачем забьем, если ты орать будешь.

- Доня, моя доня, донюшка родная. Вот и я с тобой, вот и меня дерут, - причитала бледная мать, с горящими, полными отчаяния глазами.

- Теперь помни, - проговорил гайдук, швыряя прочь журавлиную ногу. – Я своих слов на ветер не бросаю. Чтоб больше мне друганов не закладывала. Прикуси свой ядовитый язык. Иди домой и впредь помалкивай.

Устинья подобрала свою старенькую свитку и поплелась через двор.

 

Солнце било прямо в глаза Нюрке, когда, стоя на мостках, она полоскала и звонко выколачивала белье. Рядом с ней ее подруга Маринка шумно сбрасывала в воду длинную ленту свежего холста. Он вытягивался по течению, как плоская белая змея. Маринка ровными складками выбирала его из воды, складывая на скользкой доске стопочкой и колотили потом по этой стопочке тяжелым грабовым вальком.

По берегу росли вербы. На противоположной стороне стояли толстые ивы, и звуки двух вальков, огражденные стенами кустов и деревьев, отдавались по реке, как по коридору, крылатым легкими шлепками.

- Ну, я кончила, - сказала Нюрка. – Давай искупнемся.

- Нет, у меня много еще. Купайся одна, я потом.

- Эх, ты, капуша.

Нюрка брызнула на Маринку водой и, засмеявшись, отбежала с мостков на берег. В просвете между вербами она разделась догола и прыгнула в реку, шумным, широким всплеском взбудоражив воду. Ловко поплыла, рассекая телом сверкающую гладь. Наслаждалась прохладной нежностью воды, своей силой и молодостью.

- Хорошо-то как! Маринка, раздевайся. Иди, а то я тебя за ноги стащу.

Нюрка подплыла и неожиданно рванула за плавающий в воде конец холста, пытаясь сбросить подругу. Та держала крепко. Холст натянулся, зацепился за край мостка и лопнул прямо посередине.

- Ах ты, чума зеленая, - едва удержавшись на доске, крикнула Маринка. – Ну, теперь нам будет. Всыпят, не обрадуешься. Плыви обратно. Вылазь.

…На барском дворе они упали на колени и трясущимися губами бормотали.

- Смилуйтесь, барыня.

- Молчите, бараньи головы. За порчу мне ваши задницы ответят.

Наказание состоялось вечером в присутствии всей дворни. Маринка молчала как кремень. Посинела от невероятной боли, искусала в кровь губы, чтобы не издать стонов. Но сердце ее бешено колотилось, готовое выскочить вместе с дыханием. Красная муть наполняла глаза, и страшным становилось молодое красивое лицо. Розги покрывали тело багровыми мгновенно вспухающими рубцами.

Нюрку гайдук сек с возбуждением и мрачным азартом. Упиваясь меткостью и ловкостью своих ударов. После двадцати розог он сменил истрепанный пучок на новый.

После порки ни Маринка, ни Нюрка встать сразу не смогли. Их окатили водой, чтобы привести в чувства и отнесли под амбар на солому, где они восстанавливались по кусочкам.

- Ну, погодите! - гневно грозились на селе, сжимая кулаки в сторону господской усадьбы.

Не было в Зубарове ни одной семьи, которая не затаила бы боли и злобы от барских придирок и строгости.

 

Развязка наступила в конце августа, когда девки выкапывали в барском саду из клумбы цветы. Катя-веселушка, с самого утра певшая задорные песни, споткнулась о лопату и упала на какой-то редкий цветок, выписанный из Голландии. Она сломала и вмяла его в землю. Над этим цветком садовник с барыней полтора месяца дышать боялись, чтобы чем-нибудь не погубить.

- Ах ты, паскудница! – вскричала ошеломленная Ольга Никитична и затряслась от гнева, затопав ногами как одержимая. – Разиня, растяпа! Да я тебя засеку! До смерти засеку, подлая.

Барыня захлебнулась злыми слезами и неистово заорала.

- Акулина! Акулина!

Все поняли, что сейчас начнется жесточайшее наказание, которого еще никто не видел и не знал. Катя от страха онемела. Несколько мгновений она стояла, оторопев, с безумным ужасом в глазах, потом сорвалась с места и, не оглядываясь, понеслась.

- Держите ее, держите, - кричала барыня.

За ней погнались. После огородов Катя повернула к реке к глубокому омуту и, как слепая, не задержавшись ни на миг, кинулась с берега вниз. Вода отозвалась с шумом, будто упал большой камень. И вмиг все стихло. Когда люди подбежали к реке, Кати уже не было.

Это переполнила чашу терпения крепостных. Бунт носил стихийный сиюминутный характер: крушили мебель, били стекла, заблевывали ковры, мочились в цветочные горшки, вытаптывали кусты редких цветов. Катаясь наперегонки, ломали садовые тачки. И пили. Пили по черному, разгромив винный склад. Но нет худа без добра. Это и спасло поместье от полного уничтожения.

Барыня чуть не свихнулась от такого погрома. Она вместе с братом благополучно скрылась в городе. Через несколько дней, когда все утихло, они вернулись в Зубарово с карательной командой. Как улей, потревоженный злой рукой волновалось все село, когда в него вступала рота солдат. Командовал ими поручик, человек сурового нрава. В годах, а звания небольшого. Вот и обращался со всеми грубо и зло. Надежды на избавление таяли как апрельский снег.

С замиранием сердца деревня ждала своего приговора.

 

Страницы:
1 2

Комментариев 0