Причастие от Егора

 

Пока воздух ртом хватала, голосок новенькой. Егор снова аж рот раскрыл - мало кто тут чего говорил, окромя писку, визгу да "пощадите":

 

- Мне... матушкой-барыней... велено дать одну четвертную. Она... сказала... да, она сама сказала, чтобы было строго и целым пучком розог сразу.

 

Егор переглянулся с Марфой. Ну-ну, строго... знала бы ты, что пучок он больше звону да брызги дает, а вот если тебя в один прут, да с протяжечкой... да вон теми аршинными просоленными, вот тогда тебе и строгости хватило бы. Ишь, матушка-барыня ей сказала...

 

Егор уже без игры свел брови, входя в привычную роль.

 

- На лавку!

 

Марфа сделала жест, будто поддержать-подтолкнуть, но Настасья этого не видела. Холодком повеяло в натопленной мыльне - только холодок никто кроме не и не ощутил.

 

Вот... На лавку... сейчас... и бежать поздно... стыд... Нет, не голой, нет, не от порки... если убежать - стыд. Глупость. Невежество. Непонимание... Поняла, что опять сама в себе ничего не поняла, глаза помимо воли поймали блеск капелек воды на прутьях - Егор достал толстый пук розог из мрачного рассола, вдруг сунул ближе к лицу:

 

- Первую розгу поцеловать надобно! Ну, быстро!

 

Марфа ошалело вытаращила глаза - розги-то Егор достал настоящие, тяжелые и соленые! Да еще целовать??? Не было тут такого!

 

Глаза стали еще больше, когда "новенькая" покорно коснулась губами толстого прута. Мелькнул язычок, едва слышно прошелестело слово "соленые..." и, словно очнувшись, девушка решительно шагнула к лавке.

 

Склонившись над ее руками и набросив суровые петли веревки, Егор будто невзначай коснулся волос. Ох, мя-ягкие-то! Кивнул Марфе - мол, ноги вяжи, а тоя сама знаешь, к ляжкам полезу, сладости мало не покажется... Та уже перевела дыхание от фокуса с солеными - пока руки вязал, сапогом большую кадушку отодвинул, а сам поближе к новенькой кадке встал. Ишь ты, дурак дураком, а соображает... Ему бы не кучером, а лицедеем!

 

Новенькая повернула голову вбок - пристально, не отрываясь, глядела, как собирает Егор в пучок розги. Пять, семь... Махнул по воздуху - вроде теплый ветерочек, а тело девушки снова гусиной кожей сыпануло. Дрожи, девка, это тебе не книжки листать!

 

- Личико-то отверни... Неча на розги глядеть, телом принимай! - даже голос у Егора стал какой-то другой, совсем не играючий и не дурашливый.

 

"Телом... телом" - билась в голове Насти мысль, она как со стороны пыталась увидеть себя, беспомощно распятую на темной скамье с кургузыми ножками, совершенно нагую и покорную. Телом... Нервным ожиданием налилось это тело - не было ни стыда, ни страха, ни даже первой боли от сочно полоснувших по заду прутьев. Только безмерное удивление: вот оно как! Вот! Ее секут, по-настоящему, ужасными мокрыми солеными розгами, которые так густо свистят в воздухе и так длинно стонут уже на ее теле! Ой, это не они, это я сама! - словно отголоском поймала свой страдальческий стон и, наконец, ощутила накатившую волну горячей боли. Выше нотой вскинула голос, выше запрокинула голову, натянула стройными ногами тугие кольца веревок: м-м-м-меня секуууут...

 

- Два! - громко отчеканила Марфа вслед за мокрым шелестом розги на голом теле.

 

- Хорошо лежит девица! - эхом откликнулся Егор, и чуть повыше, чем раньше, вскинул розги.

 

Марфа искоса поглядывала то на замах, то на движения Настасьи - шутки шутками, непривычно же девке, хоть как пруты легкими делай, под розгами все одно несладко. Вон как голосит, хоть и не в полную грудь, а стоны-то истинные! Больно!

 

- Бооолльно! - еще раз протянула "новенькая", и тут же задавила, словно оборвала стон.

 

Даже Марфа поняла, что за обрубком стона едва не выскочило "Не надо!" или "Прекратите!". Ишь ты, вроде неженка, а терпит пока...

 

- Пять! - толкнулся в уши Насти счет, толкнулись о лавку груди - как, это я так сильно извиваюсь? Ужас какой... ой как больно... какой же это ужас... я голая, мне больно... перестааааааньте...

 

- Ножки девице перевяжи плотней! - сквозь вату боли на горящем заду пробился голос Марфы.

 

Словно освежающим ветерком, прошлись по ногами тяжелые, шершавые руки. Мужские руки... на голых ногах... высоко-высоко, даже выше коленок... Стыдно и сладко. Больно. Стра-а-ашно... Он уже и рубаху снял! Когда успел! Мешала смотреть прядь волос, упавших на лицо, но даже не двинулась, не выдавая вожделенного взгляда - вон как бугрятся руки... блестит тело, словно у борцов на греческих аренах... блестят розги в руках, как бичи у служанок Сесилии, которые мочили в уксусе и наказывали бедную девушку. Остро прикусила губы, упрямо не отвернув лицо и глядя, как вскидываются вверх, куда-то за край тени, эти страшные горящие розги. Пронзает бедра острая, рвущая боль - судорога ног, судорога полных, крепких ягодиц, скольжение грудей по мокрой лавке, вжатый в дерево живот... меня секуууут...

 

- Десять! Стегай, Егорушка! - это вслух, а глазами - я тттебе продерну пруты! Не девку порешь! Секи плашмя!

 

...Ой я не могу больше... это ужас... всего десять... девкам давали сто... как... они... кричали... наверное вся лавка уже залита кровью, мне порвали весь зад, я не могу больше, это невыносимо, когда секуууут...

 

Боль пришла откуда-то с другой стороны. Нет, не показалось - даже не заметила, борясь со стонами, когда перешел на другую строну лавки ее личный бичеватель. Изогнулась - ногами и в талии, потом в другую сторону и вдруг со всей ясностью поняла, что говорила Марфа - "играть телом". Вот как играет оно, твое тело, когда тебя секууууут...

 

Бесстыдно, но красиво, не боясь уже ничего, кроме этих ужасных жал, которые впиваются в кожу, грызут бедра, плещут таким огнем, что хочется вертеться змейкой и ты снова играешь телом, и только веревки мешают дать свободу ногам в судороге розги, и ты снова как можешь, так и извиваешься, дергаешься, стонешь и совсем-совсем не играешь, потому что тебя секууут...

 

- Четверть! - выдохнула Марфа. И напряженно замерла - поняла барышня или нет?

 

Если сама считала, ну хоть про себя, тогда жди беды. Но скорей не считала - вон как вертелась, вон как стонала, вон как слезами давилась и руки себе же кусала - не, с непривычки не посчитаешь... Дали-то всего двадцать, но и того с ней хватит. Мокрая, словно облили чем.

 

Кивнула Егору, тот ухватил ушат - сердце екнуло, вдруг перепутает и рассолом окатит! Нет, не перепутал - прохладная водичка волной подняла волосы, смыла со спины пот, оставила припухлые узоры рубцов на тугом заду. Кое-где, уж не обессудь, барышня, на просечках аленькие бисерки проступили. Но ты же хотела-велела по-настоящему... Сама прикрыла легкой простыночкой, тут же скинула-стянула с тела, словно драгоценность завернула - потом показать, мол, с кровью пороли!

 

Узел на руках распустила - та сразу ладошки к лицу, уткнулась, плечи дрожат, а ноги... ишь ты - вроде одурела от порки, а рукам мужским ноги вон как подставила! Одним взглядом пришила к месту и Егора и его наглые руки, что уже не просто зад огладили, на ляжки поверху легли - еще чуть и раздвинул бы, жеребец поганый! понятное дело, ничо бы не было, но поди знай, простит ли барышня так раскрытую срамницу, простит ли виденный ими сок на тугих припухших губках. Лобок-то крутой, видать, под розгами ей хорошо елозить - приникнет как надо и глядишь... Нет, Марфа, рано ей такую науку. Тут сколько правежек отлежать надо, чтобы такому научиться! Иные девки другим про такие секреты рассказывают, а тебе ведь некому было! Неужто сама догадалась! Или само вышло?

 

Ага - отходит от порки... вон как резво ляжки сдвинула! Дернулась было вставать, охнула, простонала длинно: ладно, Егор под руку придержал, а то бы точно упала. Или не под руку? Я тттебе, оглоед! Лапы с сиськи убери!

 

А она будто и не поняла, будто и не заметила. Только хриплый шепоток сквозь искусанные губы:

 

- Меня уже высекли?

 

- Да девица-красавица. Все уже, все... Пойдем, пойдем... вон, сарафанчик накинем, он гладенький, он лишней боли не даст... пойдем, пойдем...

 

Оглянулась на Егора, тот понятливо прижал обе руки ко рту: Помню! Могила!

 

Еще бы. А то точно могила...

 

Хлопотала над исхлестанным телом Настасьи сама, заранее достав из старых запасов самые-самые притирки. Вся еще в мареве порки и боли, девушка трудно стонала от жгучей мази, сжимала тело, и терлась лицом о подушки:

 

- Марфа... ой как меня секли... ты бы знала, как это ужасно... эта страшная соль... эти страшные розги... этот потный кучер...

 

- Ничего... ничего... молодцом... замужем не так уж посекут, это девичье...

 

"Замужем?" - мелькнуло слово. Мелькнула перед глазами обложка книжки про домострой, в собственный стон вплелся сочный баритон Павла Васильевича про семейный уклад, словно подались ее перины под грузным мужским телом... М-м-м...

 

Забылась неровным сном, в котором блестело от пота и перекатывалось мышцами тело князя, играл над ее телом и брызгал уксусом длинный бич, пылая от страсти и боли, принимала она совсем не девичье наказание. Долга ночь, которая скоро кончится. Потому что завтра...

 

Завтра ей на бал. Она сможет.

 

А нам опять ждать. Причастия от князя.

 

Февраль 2007 г.

 

Страницы:
1 2

Комментариев 0