Чужой в гареме

 

ЧУЖОЙ В ГАРЕМЕ

 

В.Лавров

Печатается по книге "На дыбе", М., 1997

Как бы властелины ни лютовали, как ни заливали бы Русь кровью невинных жертв, всегда найдутся отчаянные люди, презирающие страх. Одна из таких историй случилась в эпоху Иоанна Васильевича Грозного.  

Ожидание

 

Солнце, розовато освещая край неба, ушло за горизонт. С реки Неглинной пахло тиной и сыростью. Князь Воротынский, могучий старик, много испытавший на своем бурном веку, тяжело ступая по мягким коврам, расхаживал по обширным своим хоромам. То и дело он подходил к узкому оконцу, с нетерпением поглядывая на дорогу.

Но вот загремели цепями, злобно заворчали псы. Слуга, карауливший гостя, спешно приоткрыл ворота. Во двор въехал всадник. Воротынский облегченно перекрестился на древние образа. Легкий на ногу, в хоромы влетел юноша лет девятнадцати. Он был необычайно красив. Пухлые, почти девичьи губы, крупные сияющие глаза, длинные, спадающие на плечи льняные волосы — все в нем дышало порывом и отвагой.

— Что, дядюшка, у тебя стряслось? Надо же, прислал ко мне в рязанскую деревушку своего слугу да приказал срочно к тебе скакать!

— Эх, дорогой племянник Ромодановский, князь Борис, жите мое сделалось самым скорбным. Ребра наши ломают, кнутьем мучают — и все это без вины. Соньку Воронцову помнишь, каприза которой ради Государь виночерпия Корягина и супругу его Наталью перевел? С этой блудницей вавилонской еще прежде у меня по вдовецкому моему положению амурный грех был. Два года почти с той поры минуло. А тут вдруг объявилась, тайком из царицына терема отлучилась, требует: отдай, дескать, мне все драгоценности твоей покойной супруги да отпиши деревеньку. А то, мол, скажу Государю, как ты, лежа со мной в спальне, его “собакой” лаял. И пужает: “Я про тебя подруге теремной сказала. Коли убьешь меня, она о тебе Государю покажет”. И точно покажет, если не откуплюсь. А потом как пить дать будет вновь стращать, с меня тянуть.

— Так беги, дядюшка, из Москвы! Спрячься хоть в моей вотчине.

— А добро мое пропадай? А две дочери мои должны по гроб жизни в болотах прятаться? Нет, удумал я иное. Помню я, как ты, князь Борис, на Святках девкой рядился и даже никто не умел тебя отличить. Сделай милость, нарядись опять, а я тебя в царицын терем определю, который есть дьяволово капище и Государя гарем постыдный. Сам потешишься да мне пользу сделаешь, век не забуду. Ах, заговорился я, давай к столу сядем, винца пригубим да потолкуем.  

Смелый план

Выпили водки. По обычаю, для начала хлебцем заели, а уж потом за остальное взялись. Воротынский свою линию гнет:

—Ты, князь Борис, в женском наряде — истинная девица! Я у дочерей взял необходимое. — Он встал, подошел к сундуку, поднял тяжелую, обитую серебряной полосой крышку. — Гляди, башмачки красные, золотом расшитые, ноговицы сафьяновые. А вот опашень — загляденье! Перламутровые пуговки сверху донизу — одна к другой.

— И что дальше?

— Да вызнаешь, с кем она дружится, кто у Соньки подруга ближняя. А я уж остальное сам сделаю. Мой грех будет, не твой.

— А коли Государь меня на ложе потянет?

— Вас, девок, много таких! — рассмеялся. — Прежде чем до тебя, племянничек дорогой, очередь дойдет, ты все выведаешь и сбежишь. Меня спросят? Скажу, не знаю, не ведаю куда девица та делась.

Князь Борис, зарумянившись от выпитого, куражно произнес:

— И то, пожить среди юных прелестниц — ах, прекрасно то!  

Грех

 

Тут же окрестили новым именем “барышню” — Бориса теперь звали Ириной. Дело осталось за главным — ввести юного князя в кремлевский гарем.

Случай вскоре представился. Иоанн Васильевич позвал на трапезу князя Воротынского.

Тот перекрестился перед образами:

— Господи, пронеси! Никогда не знаешь, вернешься ли в свои хоромы от этого гнусного изувера. Молитва сердечная, видать, дошла до Создателя. Разгрызая жареного жаворонка (эту птицу царь всегда велел подавать на стол — знал толк в еде), Иоанн Васильевич утирая ладонью жирные уста, повернулся к Воротынскому:

— Как, князь, жизнь твоя течет? Тот перекрестился:

— Слава нашему Государю, все благоуспешно. Только заявилась нынче ко мне некая девица Ирина, дальняя родственница. Нищая совсем, сиротинушка горькая, первый раз ее вижу. Но, Государь, доложу — красоты необычайной, как парсуна нарисованная.

Иоанн Васильевич втянул ноздрями воздух.

— На кой ляд она тебе? Отправь в царицын терем. Пусть поживет, а там суженого ей найдем — по красоте и достоинствам.

Воротынский низко поклонился:

— Слово твое, Государь, золотое! Нынче и пришлю.  

Толкование снов

Царица Анна открыто предавалась блудному греху. Ее любовниками чаще всего были слуги, те, кому всегда был доступ к Государыне. Иоанн Васильевич знал о похотливых проделках супруги, но, как нередко бывает между сластолюбивыми парами, он закрывал глаза на ее похождения.

Царица, словно в благодарность, стремилась обрести для гарема самых соблазнительных девушек. Вот и теперь она с удовольствием рассматривала вновь прибывшую девицу Ирину. Та была стройна, с удивительно красивым лицом, на котором выделялись крупные, скромно потупленные очи. Под роскошным опашнем алого сукна угадывалась ладная, налитая фигура.

— Ты, Ирина, чья дочь? Где жила? — вопрошала с искренним любопытством царица. — Песни играть умеешь? Государь-батюшка к нам наведывается частенько, любит песни послушать, пляски посмотреть. А жемчугами и гладью хорошо вышиваешь? Без дела сидеть девушке негоже...

За “девицей Ириной” сразу же установилась слава замечательной рассказчицы. Часами можно было слушать ее повествования про Вову-Королевича или Хозая-Прозорливца. Но настоящий восторг объял всех девиц, а особенно царицу, когда Ирина стала сказывать истории весьма смелые: о знакомстве жениха с невестой, о том, как баба попа в погреб спрятала, как мужик на яйцах сидел и прочее, забавное.

Однажды поутру царская любимица Сонька Воронцова томно потянулась:

— Ах, какой сон мне нынче был страхованный! Иду будто себе по лесу темному, да вдруг на меня обезьян выскакивает, из себя большой и все соответственное. Как повалил он меня на сырую землю да как стал катать...

Царица хмыкнула:

— Пробудилась когда, ведь, небось, огорчилась? Обезьян, поди, сла-адкий!

Сонька как ни в чем не бывало продолжала:

— Я вот мыслю: к чему-де такой сон? “Ирина” уверенно рекла:

— Сие означает преизбыток в любви! Все с ехидством захохотали: Соньку не любили за злой язык и за то, что она Государю наушничала. Рассмеялась и царица:

— Вот Государь задаст тебе, Сонька, “переизбыток”! А скажи-ка, Ирина, к чему во сне рыбу есть?

— Если рыба лещ — то к любовному наслаждению, — вдохновенно врал Борис.

Девицы заволновались, засыпали вопросами:

— А коли пригрезилось сено? Ал и сундук пустой? Ежели во сне будто иглой укололась — к чему такое?

Напрягая фантазию, Борис всем дал ответы вразумительные и обнадеживающие. Барыни вздыхали:

— Все точно Ирина говорит, прямо как по написанному!  

Тайные ласки

Приходил иногда по утрам Государь. Узнал он про Иринин дар сны толковать. Спросил про свое ночное видение. “Девица” все складно ответила. Приказал Иоанн Васильевич “Ирину” доставить к себе в опочивальню, предварительно (по обычаю) в мыльне грушевой водой помыв. Но та, стыдливо опустив голову, призналась:

— Месячный конфуз у меня! Жалость прямо... Свидание было отложено. Зато царица посетовала:

— Всем ты, Иринушка, хороша, да только вышиваешь, словно медведь нитку в иголку заправляет. — Окликнула очаровательную девицу, первую в гареме красавицу: — Аксинья, пусть к тебе в светлицу перейдет Ирина! Ты у нас искусная вышивальщица, вот и обучай со всем старанием.

Другие девицы даже позавидовали:

— Ирина сказки занятные сказывает, с ней в светлице не заскучаешь. Любая из нас согласилась бы...

Борис был и счастлив, и смущен. Когда в первый день он узрел Аксинью, то сердце его сладко защемило: “Ах, девица, дух мой тобою восхищен!”. Вечером, сидя друг возле друга в светлице на скамеечке. они вели беседу.

Ничего не подозревая, готовясь ко сну, Аксинья сняла телогрею и исподнее, обнажила с крепкими, как орешек, сосцами торчащие груди.

Она доверчиво говорила:

— Вот все говорят: красивая, красивая! А я свою красоту проклинаю, ибо царский стремянной Никита Мелентьев набрел единожды ко мне, сиротинушке боярской, и потребовал, чтоб я вина на подносе ему дала. Увидал, подхватился: “Нельзя, говорит, такую принцессу прятать! Пусть в царицыном тереме поживет!” Да и Государю про меня рассказал. Пришлось стонать, а идти в сие непотребное место. Коли когда по любви замуж выйду, как же я, испорченная, мужу законному в глаза посмотрю?

И уткнувшись в плечо Бориса, Аксинья тихо заплакала. Борис, пламенея от страсти, нежно погладил ее по руке...

 

Сон в руку

На другое утро, согласно заведенному обычаю, гаремные девушки отправились в церковь. Сонька вела себя вельми странно: хихикала в кулак, вертелась возле царицы. Улучив момент, затараторила ей в ухо:

— Матушка-Государыня! Нынче по нужде встала я да проходила мимо Аксюшкиной светлицы. Вдруг слышу — ушам не верю: несутся срамные звуки?

— Какие еще звуки? — царица выпучила глаза.

— Какие при любви бывают! Аксюшка вскрикивала: “еще-де, милый, еще!” Бесстыдство какое! А с кем она блудила — ума не приложу!

Смелая догадка мелькнула в голове Государыни. Она строго погрозила пальчиком:

— Ты, Сонька, на ночь много, видать, фряжского лакала! Свар не затевай, язык прижми!

День прошел как обычно, а после обеда, отправляясь в опочивальню, Государыня поманила “девицу Ирину”:

— Принеси мне твои вышивания, хочу успехи наблюдать.

Борис незамедлительно явился с вышивкой. Государыня работу смотреть не стала, а приказала:

— Что-то, Иринушка, сарафан на тебе в этом месте, ниже пояса, будто топорщится? Дай-ка поправлю! О, да у тебя, душа моя, игрушка тут занятная!

Повалился на колени Борис:

— Свет державный, Государыня! Прослышал я про красоту твою, в самое сердце она меня уязвляху! Вот и приперся сюда тайно. Не гони, дай стопы поцеловать!

Раскатилась царица довольным смехом:

— Чего там — стопы. Целуй выше!

“Девица Ирина” покинула царицыну опочивальню часа через два. Сказывали, что дубовая кровать, стоявшая лет двести, в тот день развалилась.

Царица удивлялась:

— До чего ж сны верно сбываются! Не зря, видать. пригрезилась мне рыба лещ...

 

Девичий переполох

Царицыно счастье продолжалось, однако, не шибко долго. Сонька по глупости проболталась про “срамные звуки” Иоанну Васильевичу. Тот обыкновенно еще накануне объявлял о желании видеть в своей опочивальне ту или иную наложницу. Борис Ромодановский, собственно, на это обстоятельство и рассчитывал. Он полагал, что ему удаться вовремя бежать.

Теперь же Государь появился в тереме мрачнее тучи. Ткнул перстом в грудь Бориса:

— Наслышан я, что ты мастерица сказки сказывать? Зело занятно сие. Иди, голубушка, ко мне в опочивальню! Застелишь постель. И сказку расскажешь.

Царица не смогла сдержать слез, Аксинья лишилась чувств. В Сонькиных глазах светилось злорадство. Гаремные девушки — а их до полусотни! — хотя и не понимали сути происходящего, но испытали необыкновенное волнение.

Далее... Впрочем, предоставим слово историку, писавшему: “Около полуночи кремлевский дворец огласился исступленными криками Иоанна. Царь бесновался. Размахивая окровавленным посохом, он в одной сорочке бегал по палатам и грозил убить всякого, кто попадется ему на глаза. Не встречая ни одного человека, на котором он мог бы сорвать злость. Иоанн бросился на половину Анны, где царило полное смятение. Он распахнул дверь, но на пороге упал и забился в припадке. Только это спасло царицу от смерти. Как всегда, за припадком последовало состояние полной апатии. Его перенесли в опочивальню”.

И далее: на полу якобы лежал труп — в луже крови, в роскошном женском платье. Труп был во многих местах прободен царским посохом. (Тем самым, которым Иоанну Васильевичу суждено было пронзить собственного сына.) Но опричники, выносившие убитого, шептались: это-де не Ромодановский, а слуга царев, которого, видимо, государь прикончил в гневе: “Не попадайся под горячую руку!”

 

Эпилог

Тут же после кровавой расправы в Кремле какой-то всадник, бешено погоняя коня, подлетел к дому князя Воротынского. Пробыл у него не более минуты и помчался дальше. Некоторые утверждали, что на всаднике было надето... женское платье.

Как бы то ни было, но совершенно очевидно, что всадник предупредил князя о беде. Тот на скорую руку собирался, возки уже выезжали из ворот, когда их окружили конные опричники. Во главе их был Малюта Скуратов, лихо гарцевавший на вороном жеребце.

Воротынского отправили в застенок. Иоанн Васильевич требовал:

— Повинись! Нарочно, мне в унижение, прислал мужика в терем моей супруги законной ? Кто сей наглец ?

Чужой в гареме

Подвешенный на дыбу, с вывороченными суставами, старый князь хрипел:

— Знать ничего не знаю! — Он еще надеялся спасти своих ближних.

Покончив с князем, Государь кивнул Скуратову:

— Едем к дочкам Воротынского, поминки устроим!

На глазах Иоанна Васильевича опричники обесчестили девушек.

Справедливо полагая, что родственники Воротынского, зная о пристрастии Государя переводить “изменников” под корень, постараются бежать, Иоанн Васильевич отрядил своего стремянного Никиту Мелентьева изловить оных.

Мелентъев, служивший не за страх, а за совесть, приказ выполнил. На другой день на дворцовой площади состоялась кровавая забава: голодные медведи растерзали несчастных людей.

Но накануне в Царицыном тереме вновь произошло нечто необычное: келья Аксиньи... оказалась пустой. Девица бежала. Сказывали, что побег устроил юноша, лицом поразительно похожий на Бориса Ромодановского. Влюбленных никто никогда более не видел: они словно растворились на безбрежных российских просторах.

Царица Анна успела свести счеты со своей обидчицей Сонькой Воронцовой. По приказу Государыни верные ей опричники привязали девицу к деревянным козлам и двое суток насиловали ее. Затем Соньку вместе с козлами еще живой сбросили в Москву-реку.

Иоанн Васильевич был разъярен. То ли за этот грех, то ли еще за что, но царица Анна была насильно пострижена в монашенки под именем Дарья. Случилось это в Тихвинском монастыре 15 апреля 1572 года. Но четвертая жена Грозного прожила еще пятьдесят четыре года! Скончалась она в августе 1626 года, уже после воцарения Романовых.

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев 0