Даша

Автор: Bor

 

- Пойдем, доченька. Герр офицер пришел за нами.

- А куда?

– Впорхнувшая в комнату юная девушка не сразу заметила развалившегося в кресле Штольца и смутилась.

– Здравствуйте.

 

Тот встал, улыбнулся и молча кивнул. Штольц нравился Дашеньке, он был высок, белокур и красив, к тому же всегда вежлив и обходителен. Черная эсэсовская форма сидела на нем, как влитая. Он почти не говорил по-русски, но Даша подозревала, что его частые визиты к ним вряд ли были вызваны только работой. Мама, бывшая учительница немецкого, прекрасно говорила на этом языке и работала в комендатуре переводчицей. Она была очень красива, и Штольц явно искал ее компании. Даша не очень хорошо понимала беглую немецкую речь, поэтому, когда они разговаривали, мама была переводчицей и для нее.

 

- Понимаешь, мы сейчас пойдем в сквер, тот, за старой усадьбой, и господин офицер… с нами… - Мама явно была сильно взволнована и с трудом подбирала слова.

- Мы что, пойдем гулять?

 

Вдруг Даша вспомнила. Там были старые ворота, отгораживавшие раньше сквер от дороги. Они были широкие, метров восемь, створок уже давно не было, и немцы использовали их как виселицу. “Боже мой, подумала она, - опять будут кого-то вешать, и нам надо идти смотреть!” Она вопросительно, но уже серьезно взглянула на маму.

 

- Видишь ли… Сядь, доченька. Так получается… Вот герр Штольц… Нам надо идти с ним, чтобы…

- Ну!?

- Понимаешь, доченька… Нас там повесят…

- Нас?! Но… За что? Почему нас? Штольц с внимательно слушал их разговор. Ему было очень интересно, как мать расскажет дочери о том, что их ждет. Он не понимал из речи, но все прекрасно читалось на лицах женщин.

 

- Это я виновата, Дашенька. Так получилось. Уже поздно рассказывать. Прости меня. Теперь нас казнят. Ты уже взрослая, мы должны держаться достойно, не плачь. На глаза Даше навернулись слезы.

- Но я не хочу! – Девушка вскочила и снова села. Руки сами потянулись к горлу. – Я боюсь! Не надо! Она подскочила к Штольцу, умоляюще глядя на него снизу вверх. - Неужели нельзя ничего сделать?!

Но тот только молча и сочувственно улыбнулся.

- Уже ничего нельзя сделать. Герр офицер и так сделал для нас все, что мог. – Женщина говорила усталым голосом, - нас не будут допрашивать и пытать, не будут бить и… С нами ничего не сделают. Он сам проследит, чтобы нас повесили быстро и аккуратно.

 

Штольц что-то сказал по-немецки, приоткрыл дверь и отдал какое-то приказание.

 

- Нам надо идти. Там на улице ждут солдаты. Герр офицер говорит, что пока нас будут вести, нам свяжут руки. Так положено.

 

В дверь вошел солдат, с мотком шпагата в руках. Женщина встала, и, подавая дочери пример, подошла к солдату, повернулась к нему спиной и протянула сведенные сзади руки, все время глядя на замершую, будто в столбняке дочь. Солдат стал быстро и ловко связывать тонкие запястья женщины.

 

- Если мы не будем сопротивляться, нас развяжут, когда будут вешать. Не бойся, доченька, это не очень больно. Ты должна быть сильной. Иди сюда, дай руки.

 

Издали могло показаться, что они просто прогуливались, наслаждаясь весенним майским утром. Они шли не спеша, солдаты беззаботно курили, Штольц шел рядом с красивой женщиной, иногда перебрасываясь с ней одной-другой фразой по-немецки. Девушка, словно задумавшись о чем-то, молча шла рядом, и только иногда тревожно поглядывала на мать. И только связанные за спиной руки женщин свидетельствовали о том, что не просто прогулка.

 

- Это очень больно? – вдруг спросила Даша

- Нет, если только ты не будешь сопротивляться и будешь вести себя тихо и послушно. Тогда они не сделают нам больно.

- Я не буду. Чего уж тут. Мне уже почти не страшно.

 

Даша, конечно, врала, даже самой себе. Но ей очень хотелось казаться взрослой и сильной. Ей ведь уже было без двух месяцев девятнадцать. “Пусть вешают! - думала она, - я им покажу, как умирают настоящие комсомолки!” А внутри все тряслось от страха. За последнее время Даша не раз видела, как вешали партизан, шпионов и всяких воров. Среди них было немало женщин. Обычно народ сгоняли посмотреть на представление. Они по-разному вели себя в свои последние минуты. Большинство относительно спокойно позволяло палачам казнить себя, некоторые же сопротивлялись отчаянно до последней секунды, вырывались и боролись, и лишь затянувшаяся на горле петля прекращала их истошные вопли. А потом повешенные долго дергались и крутились на веревках, выгибаясь и дрыгая ногами.

 

Даша даже зажмурилась, представив это. Ничего, твердила она себе, Поставят на скамью, накинут петлю, скамью выбьют. Быстро. Я сильная, выдержу. Скамья, петля, скамья. Скамья – петля – скамья. Она твердила про себя, даже шагать стала в такт. А перед глазами все стояли дергающиеся в петле женщины, молодые и не очень, попадались и совсем еще дети. Эти мучились дольше всех. А с зимы женщин стали вешать голыми… СТОП!!! Мысль – как удар плетью по лицу. Девочка споткнулась и чуть не упала. Хорошо, что шедший рядом солдат заботливо подхватил ее под локоть. Все остановились и обернулись к ней.

 

- Что с тобой, девочка моя?

- Мама! Нас что, повесят голых?! Ты сказала, нас развяжут, и что, разденут?!

- Успокойся, доченька, ты должна быть сильной. Ты же знаешь, с этого года, согласно новому приказу, всех женщин вешают только голыми. Здесь никто ничего не может для нас сделать. Но если мы будем хорошо себя вести, нас не будут связывать, и мы сможем как-то прикрыться руками, пока нас не повесят. А потом нам будет уже все равно.

 

Герр офицер говорил, что сегодня там будет немного народу, так что мы не окажемся голыми перед всем городом. Нас не будут лапать и позволят самим раздеться. Не волнуйся, я ведь рядом с тобой, все будет хорошо. В конце концов, это ведь не так долго…

- Нет! Я все равно боюсь! Я стесняюсь! Нельзя ли хоть что-то, хоть трусики оставить?! Там же мужчины, солдаты, а я буду совсем голая?! Нет, я не хочу!! – почти выкрикнула Даша и разрыдалась, уткнувшись в мамино плечо. - Ну, успокойся, милая, тише, вон, все смотрят. Ты же большая девочка, - мать не могла обнять дочь, и терлась щекой о ее волосы. Ну, все, все. Пойдем, нас ждут.

 

Худенькие плечи девушки вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Солдаты снова закурили, и Штольц тактично не торопил женщин.

- Нас повесят не одних, там еще четверо. Так что нас шестерых казнят сегодня, а в компании не так страшно, правда? – женщина даже попыталась улыбнуться. - А кого еще? Штольц посмотрел на часы, что-то сказал по-немецки и похлопал девочку по спине, отчего она испуганно вздрогнула. Они пошли дальше, продолжая тихо разговаривать.

- Ну, там будет Зоя Васильевна, помнишь, в аптеке работала. И сестры Зайцевы. Вера и Лиза, Люсеньку, помнишь, еще осенью повесили. И Аня Пенкина, ты должна ее знать.

- И Аню тоже? Но ведь ей еще… Она же меня на год младше!

- Тем не менее. Они сейчас мало на возраст смотрят.

 

Приказ казнить за малейшие проступки. Для устрашения населения, вот так. Пойдем, герр офицер говорит, что мы уже опаздываем. Он и так уже слишком добр к нам. Они подходили к усадьбе, уже слышался гомон толпы, когда из-за дома, послышался жуткий женский вопль. Все ускорили шаг, чтобы посмотреть, что происходит. Крик повторился, но оборвался каким то кашлем, а потом продолжился каким-то грудным, натужным воем. Они обогнули угол усадьбы, и увидели виселицу. Ворота старой усадьбы представляли собой конструкцию из трех высоких кирпичных оштукатуренных столбов, двух по краям и одного посередине, перекрытых мощной дубовой балкой.

 

Видимо, раньше эти двойные ворота, позволяли разъехаться сразу двум каретам. Сохранилась только одна ржавая створка, вся из чугунных завитушек, открытая в сторону усадьбы и намертво вросшая в землю. Старая штукатурка на столбах местами отвалилась, открывая проплешины красных кирпичей, отчего столбы издали казались заляпанными кровью. Сейчас в одном из проемов стоял открытый военный грузовик. Значит, не скамейка, подумала Даша, вешать высоко будут. Это чтобы всем издали видно было. Народу, у виселицы, и правда, было совсем немного. Человек пятьдесят- шестьдесят. Тут Штольц не обманул. Когда три дня назад вешали четверых молодых партизанок, народу собралось человек триста. Они подошли ближе, и Даша, увидела, что происходило в кузове грузовика. Казнь уже началась. Задний борт грузовика был открыт и положен горизонтально. Он опирался углами на два поставленных вертикально березовых шеста, к которым у самой земли были привязаны длинные веревки.

 

Шесть добротно, с немецкой аккуратностью связанных петель из новенькой, видимо, специально выписанной со склада, пеньковой веревки, медленно раскачивались под перекладиной, три в одном проеме ворот, три в другом. Одну из петель только что накинули на шею стройной девушки со связанными за спиной руками. Она стояла совсем голая, на самом углу откинутого борта, на виду у всех, и с жалкой, виноватой улыбкой оглядывала собравшуюся толпу. Тем, кто стоял рядом с виселицей было видно, что в ее огромных, широко раскрытых, словно удивленных, глазах стояли готовые потоком хлынуть слезы, которые бедная девочка с трудом сдерживала. Она чуть сутулилась и, приседая, сдвинув вместе острые коленки, сжимала худенькие плечи, будто пыталась свести их вместе впереди, как крылья, чтобы стыдливо прикрыть небольшие остроконечные грудки, выставленные напоказ перед всей собравшейся толпой.

 

Даша сразу узнала Анечку Пенкину. В школе Аню считали одной из первых красавиц за длинные ноги, стройную фигурку и высокою грудь. Ее, бойкую, острую на язык, осаждали много поклонников из восьмых, девятых и даже десятых классов. И вот… вся эта красота должна погибнуть в этом жестоком кошмаре. Густые, красивые каштановые волосы девочки отброшены на одно плечо, словно для того чтобы показать с стороны узел наброшенной петли на длинной хрупкой шее.

 

Чуть сзади и слева от нее двое солдат боролись с невысокой, плотно сбитой девушкой лет двадцати двух. Она тоже была раздета догола. Они уже сорвали с нее одежду полностью обнажив ее широкобедрое тело, с крепкими ногами и тугим выпуклым задом. Это была Вера Зайцева. Сильная, она упиралась и сопротивлялась с невероятным упорством. Локти и запястья девушки были скручены за спиной, плечи вывернуты и ее налитые, крупные груди, с яркими коричневыми сосками упруго подпрыгивали, когда она выгибалась в руках палачей. Палачи едва могли с ней справится – их руки скользили по блестевшей на солнце, мокрой от пота смуглой коже. Голова ее так моталась головой, что черные, до плеч волосы, стали дыбом, и тут девушка еще раз страшно закричала: - Ааааааааа!!! Пусти-и-и-ите!!! Не хочу!!! Аа-а-к!!..к..ххх… … И закашлялась, согнувшись пополам, когда один из солдат, коротко размахнувшись, заехал ей кулаком в живот.

 

В этот момент тот, кто ее ударил, схватил Веру за волосы и рванул вверх, заворачивая голову назад. Другой отпустил девушку и схватился обоими руками за петлю. И, когда первый резко нагнул голову казнимой вперед, другой, не мешкая, подставил петлю. Ее голова так и въехала лицом в нее. Несчастная даже не успела ничего понять. Веревка быстро затянулась. Почувствовав ее на горле, Вера сильно дернулась, и толкнула затягивавшего петлю солдата. Отшатнувшись он неожиданно толкнул стоявшую к нему спиной Анечку Пенкину...

 

Все произошло очень быстро. Девушка, стоявшая на самом краю покачнулась и потеряла равновесие. Еще долю секунды она балансировала на носочках, медленно клонясь вперед, и сорвалась вперед грудью вниз, в пустоту. Толпа ахнула. Тело преждевременно повешенной девушки упало на полметра, дернулось в петле. По инерции ее таз качнулся вперед, и повешенная взмахнула в воздухе широко расставленными голыми ножками, на мгновение продемонстрировав всем, стоявшим перед виселицей, свои самые интимные места. Потом она качнулась назад, и сильно, с размаху, ударилась бедрами об открытый борт. Ее грива волос мотнулась в воздухе, скрыв половину лица. Но солдат, нечаянно столкнувший Анечку, резко обернувшись на дружный вздох, изданный толпой, мгновенно оценил ситуацию. Девочка болталась в петле, но это не было правильно. Еще рано. Все должно было происходить по сценарию, как положено.

 

Ситуацию, вызванную собственной неловкостью и чрезмерным сопротивлением одной из казнимых, необходимо было срочно исправить. Протянув руку вниз, он схватил повешенную за волосы, сзади, за загривок, и одной рукой рванул ее на себя, вверх, поднял, втащил в кузов, и поставил на ноги рядом с собой, как куклу, так, что голые пятки девочки звонко стукнули о доски. Он повернул девочку лицом к себе и увидел ее вытаращенные, совершенно безумные глаза, широко раскрытый рот и веревку, намертво перехватившую тонкую девичью шейку под острым подбородком. Бедная Анечка не стояла на ногах, хрупкое голое тело ее трепыхалось в его руке, как тряпичная кукла на веревочках. Она не дышала. Впившаяся в шею петля полностью перекрывала горло, и, хотя несчастная и стояла на ногах, но фактически она оставалась повешенной. Держа девочку за волосы, не давая ей упасть, другой рукой эсэсовец попробовал ослабить петлю на ее шее. Он вглядывался в ее лицо, стараясь понять, не все ли еще потеряно. Наверное, увидев, что девочка стала уплывать, глаза ее начали закатываться, он влепил ей звонкую оплеуху и опять занялся петлей. Таки образом солдату удалось привести бедную девочку в чувство. Анечка не сразу пришла в себя. Неожиданно, так же как и повесили, ее опять вернули к жизни. Она почувствовала вдруг доски под босыми ступнями, но непослушные ноги все еще не держали ее. Коленки подламывались, и она бы упала, если бы здоровенный солдат не держал ее почти на весу за волосы. Больно. Выкатив глаза, бедняжка хватала ртом воздух, но вздохнуть не могла. Потом удар по щеке, потом еще. Перед ее лицом, где-то вверху, в розовых кругах расплывалось лицо немца. Наконец, солдат, сильно дернув, расслабил петлю. Анечка судорожно вздохнула, захлебнулась воздухом, закашлялась, и слезы брызнули из ее глаз. Горло жгло, она никак не могла откашляться, но снова могла дышать, и постепенно глаза ее стали проясняться. Даша, стоявшая всего метрах в четырех от несчастной Анечки, вдруг чуть не задохнулась. Оказывается, все это время, уже больше минуты, она не дышала. Все, и немецкие офицеры, стоявшие рядом с виселицей, и собравшаяся на казнь толпа облегченно вздохнули, заулыбались. Они будто были рады чудесному спасению бедной девочки. Все очутились будто бы не здесь, совсем забыв, что это – казнь, и всего через несколько минут эту же самую девочку все-таки повесят, как и других, но на этот раз уже в соответствии со сценарием, и окончательно. Кто-то из немецких офицеров даже захлопал, и обернувшись на неожиданный звук, Даша увидела упитанного эсэсовца, судя по петлицам, в большом чине, который что-то вполголоса говорил стоявшей с ним рядом симпатичной белокурой немке, тоже в эсэсовском мундире, с изящной фигуркой, туго перетянутой в талии кожаным ремнем. Немка улыбалась, что-то отвечая ему, и тоже хлопала в ладошки. “Где-то я ее видела”,- подумала Даша, вглядываясь в ее румяное лицо. Белокурые волосы до плеч, под черной пилоткой, ярко накрашенные губки, вздернутый носик… “Нет, не помню… Чему они хлопают? Для них это очередной спектакль, представление, а для кого-то последние минуты жизни, конец, позорное болтание голышом на веревке, с высунутым языком, на потеху толпе и всем, кто будет проходить мимо этих страшных ворот в течение нескольких следующих дней”... Все совсем отвлеклись от второй девушки, чье отчаянное нежелание лезть в петлю совсем недавно привлекало всеобщее внимание. А тем временем другой солдат, сунувший голову несчастной в петлю, схватившись за свободный конец ее веревки, перекинутой через перекладину ворот, навалился всем телом, натягивая ее, и вздернул Веру на носочки, наконец прекратив всяческое сопротивление казнимой.

 

Теперь она стояла, вытянувшись в струнку, касаясь борта грузовика только дрожащими пальчиками ног. Крепенькая девушка стала вдруг будто стройнее, талия ее вытянулась, бедра и икры напряглись, шея удлинилась и ее лобок с островком черных курчавых волос прямо таки выпятился вперед, округлился навстречу смотревшим на нее снизу вверх зрителям, в первую очередь, конечно, стоявшим совсем близко немецким офицерам. На больших Вериных ягодицах обозначились по бокам очаровательные ямочки, а ее крупные груди нацелились в небо напрягшимися сосками. Крупные капли пота медленно стекали по ее животу и бедрам, медленно капали с грудей прямо на доски, на миг сверкнув преломленным солнечным лучиком. Несчастная натужно хрипела, с шумом втягивая в себя воздух, груди ее при этом вздымались, роняя прозрачные капли. Тем временем другой немец, стоявший на земле рядом с машиной, перехватив веревку, не ослабляя натяжения, привязал ее к створке ворот.

 

Аня Пенкина уже почти пришла в себя, лишь иногда тихонько покашливая. Но чуть не повесивший ее раньше времени немец не отходил от нее. Он стоял рядом, бережно поддерживая девушку под локоть. Она так сильно дрожала, что, казалось, ее коленки выбивают дробь друг о друга. Сердце ее стучало так, что остроконечные девичьи грудки заметно вздрагивали в такт его ударам. На нежной шейке, под подбородком была видна красная полоса, оставленная веревкой. Широко раскрытые глаза ее были полны неописуемого ужаса, и было ясно, что долго она не продержится. Мужество ее было на пределе. Еще немного, и несчастная лишится чувств. Не отрывавшая глаз от казнимой, Даша не сразу заметила тонкую струйку, почти незаметно сбегавшую по внутренней стороне Анечкиного бедра. Бедная девочка, видно, описалась от страха, еще когда висела. - Пойдем, доченька, нам пора раздеваться, скоро наша очередь. Не смотри туда, не надо. Немцы стали подталкивать женщин в сторону от машины, туда, где метрах в пятнадцати от ворот стоял маленький полуразрушенный домик смотрителя.

 

Штольц отстал от них, оставшись у грузовика. Он не хотел пропустить казнь и этих троих. Там возле стены они увидели еще одну девушку, совсем молоденькую, раздевавшуюся под присмотром двух солдат. Она была уже в одних трусиках, и неловко прыгала на одной ноге, стягивая с другой белый носок. Салатовое платье и нижняя рубашка были аккуратно сложены рядом на земле. Рядом стояли простенькие зеленые туфельки.Немцы, покуривая, наблюдали за приговоренной, видимо, обсуждая ее все более открывающиеся прелести, но время от времени оборачивались к воротам, где заканчивалась подготовка к казни. И еще Даша увидела. Чуть дальше, метрах в пяти, на траве возле дерева. Трупы. Обнаженные трупы женщин. Она будто уперлась в стеклянную стену. Стояла и смотрела, оцепенев, не отрываясь. Это и были те несчастные, которых повесили три дня назад. Они так и висели все это время. И висели бы еще, но надо было освободить место для следующих. Их срезали только сегодня утром. А потом подтащили сюда и свалили в кучу возле дерева. Как дрова. Они лежали странно, как упавшие оловянные солдатики. Вытянувшись в струнку. Только головы свернуты набок. Лица страшные, коричневые, языки вывалились, обрывки веревок на шеях. Сами голые тела какого-то грязно желтого цвета. Вытянутые длинные ноги лежавшей сверху мертвой девушки торчали, как палки, под углом к горизонту.

 

Вот, и я такой скоро буду, - Подумала Даша, - и мама, и Анечка. Заметив, куда смотрит дочь, женщина обошла ее, заслонив собой от шокирующего зрелища. Она не могла обнять дочь, руки были все еще связаны, но она стала грудью отталкивать девочку прочь.

 

- Не смотри, доченька. Не надо.

- Мам, и мы также будем…

- Но ведь они уже не мучаются. Для них уже все кончилось. Им не больно. А ты не смотри, не пугайся.

- Такие страшные, черные.

- Их закопают, похоронят. И нас с тобой потом похоронят. Не надо раньше времени об этом думать. Пойдем. Когда они подошли к стене, девушка уже выпрямилась со вторым носочком в руке.

- Здравствуйте, я Лиза. Лиза Зайцева. А вы… тоже? Вас тоже вешать?

- Здравствуй, - женщина ответила первой, - нас казнят, наверное, вместе. Меня зовут Анастасия Матвеевна, а это моя дочь Даша.

 

Лиза была Дашиного возраста и роста, только более худенькая, узкобедрая, совсем как мальчик, такая же черноглазая, как сестра. Черные волосы, стянутые резинкой в пучок на затылке, открывали тонкую шею. Правда груди девочки сразу обращали на себя внимание. Ниже острых, выступающих ключиц, как две молодые дыньки, удлиненные, крепенькие, с выступающими, будто припухшими, сосками, немного крупноватые для ее узкой грудной клетки с проступающими ребрами. Когда Лиза двигалась, они смешно болтались из стороны в сторону. Немцы тоже явно обратили внимание на эту особенность девочки. Они гоготали, тыкая в нее пальцами. И она, хоть и старалась изо всех сил не обращать на них внимания, все же заметно стеснялась, стараясь прикрыться согнутой в локте рукой.

 

Страницы:
1 2

Комментариев 0