Странник

Автор: Владимир Файнберг

 

Жертвам христианской церкви и непримиримым борцам с этим Злом посвящается

 

«Никакие блага цивилизации не стоят даже одной слезинки одного замученного ребенка»

Федор Михайлович Достоевский

 

На город быстро спустился вечер и улица опустела. Епископские стражники во главе с профосом вывели на улицу упирающуюся Генриетту и поволокли ее по направлению к епископской тюрьме.

 

«Раз упирается, значит, точно ведьма. Невиновным нечего бояться церковного трибунала» - подумал профос и приказал солдатам:

 

«Угомоните ее!».

 

Двое солдат быстро заломили упирающейся девушке руки и крепко и туго связали их – в локтях и и запястьях. От резкой боли девушка вскрикнула.

 

«Не бойся, девочка» - ласково сказал один из солдат. «Если ты невиновна, тебя отпустят с миром».

 

Девушка затихла. По ее прекрасному личику текли слезы.

 

То, что девушка осмелилась сопротивляться при аресте, разозлило профоса. За неповиновение нужно было ее примерно наказать, сломить ее волю, подчинить себе. Профос был глубоко убежден с том, что каждый житель города должен был беспрекословно повиноваться властям – и уже одно сопротивление властям при аресте – пусть даже и совершенно невиновного человека – было в его глазах тягчайшим преступлением.

 

Ну ничего, он ей покажет. А потом шепнет словечко епископу – и уж тот постарается на допросе, чтобы эта дрянная девчонка жестоко пожалела, что посмела сопротивляться Власти.

 

Профос вынул из сумки веревочную петлю и повернулся к девушке, чтобы накинуть ей на шею. Когда он потащит ее по улице на веревке, она будет куда более смирной и покорной…

 

У Генриетты от ужаса глаза широко раскрылись гласа. Она решила, что профос собирается удавить ее прямо здесь, на улице.

 

Профос сделал шаг к девушке, чтобы уверенней накинуть ей на шею петлю. Генриетта попыталась отшатнуться, но солдаты крепко держали ее.

 

Острая боль пронзила горло профоса. Какая-то неведомая сила толкнула его в сторону, сбила с ног и швырнула на вымощенную брусчаткой улицу. Перед его глазами на мгновение спустился густой туман, потом вспыхнул ярко-оранжевый свет, в голове словно взорвался огненный шар, после чего наступила темнота. И тишина. Профос перестал существовать.

 

В следующее мгновение рядом с ним на холодную брусчатку мостовой рухнули двое солдат, стоявших справа от Генриетты. Среагировав на падение профоса, державший девушку за руку солдат отпустил ее и потянулся за мечом, поэтому, падая, он не увлек Генриетту за собой.

 

Двое других, совершенно не понимая, что произошло, в панике потянулись за мечами, но вытащить их так и не успели, последовав за профосом и своими однополчанами – навзничь на грубые булыжники мостовой.

 

Все было кончено – и все только начиналось. Из тени, разделявшей два соседних дома, вышел человек в коротком плаще, под которым виднелся необычной формы короткий меч. Он подошел к онемевшей от неожиданности девушке и тихо, нежно, ласково и заботливо произнес:

 

«Не бойся, милая девочка. Тебя уже больше никто не тронет. Тебе уже ничего не грозит.»

 

На самом деле, это было не совсем так – но, все же, довольно близко к этому. Во всяком случае, до сих пор все, спасенные этим человеком от цепких лап инквизиции, церковных трибуналов и светских властей, жили в пусть относительном, но все же мире и спокойствии – вне пределов досягаемости как церковного, так и мирского «средневекового гестапо».

 

Человека, который принес столь чудесное спасение Генриетте Пфафф, стандартно обвиненной в колдовстве – с весьма невеселыми для нее перспективами, называл себя Иоганном Леманом. Впрочем, как его звали на самом деле (т.е., каким было его родное имя), где он родился, чем занимался и на какие средства жил – не знал в городе никто.

 

Еще более удивительными и непонятными, чем этот человек, были инструменты, с помощью которых он так ловко и быстро расправился с профосом и его солдатами. Это были трехконечные стальные звездочки, размером с две человеческие ладони и с очень острыми краями. Умелые мастера, создавшие эти уникальное метательное оружие, далеко превосходившие по эффективности европейские метательные ножи, называли их фурикенами или сюрикенами, но жили эти мастера за тысячи лье от города, в котором их использовал Леман. А в Европе даже самые глубокие знатоки оружия даже и не подозревали об их существовании.

 

Леман вытащи фурикены из бездыханных тел тех, кто еще несколько минут назад наслаждался своей, как им казалось, безраздельной властью над, как им казалось, абсолютно беззащитным и чувственно привлекательным существом. Но, как будут говорить на Земле через восемь столетий, «сюрприз подкрался незаметно» и в роли сюрприза этого выступил таинственный и загадочный человек по имени Иоганн Леман.

 

Леман уже не в первый (и даже не в десятый) раз играл роль такого рода «сюрприза», напоминавшего «власть предержащим» о том, что в этой мире реальной властью обладает лишь Всевышний – и Он один; что Он в любой момент мгновенно может сделать сильных слабыми – и наоборот.

 

Впрочем, на этот раз Леман, как бы это помягче сказать, несколько отклонился от «основной миссии». Его основная задача на эту ночь состояла в том, чтобы встретиться с отцом Оливером и чудесное спасение Генриетты было весьма серьезной «самодеятельностью», которое, теоретически могло поставить под угрозу его основную – и исключительно важную Миссию.

 

Но, увидев солдат и профоса епископской стражи, Иоганн мгновенно и четко представил себе – а он отличался великолепно развитым воображением – как эту девушку раздевают догола в присутствии мужчин, бреют ей все волосы на теле, голой подвешивают за связанные за спиной руки, заливают в рот воду, поджаривают на огне босые ноги – и что эти жуткие пытки, официально санкционированные «святой» инквизицией и христианской церковью, делают с ее молодым и прекрасным телом, ее душой и ее жизнью.

 

Вопреки мнению людей, которым приходилось сталкиваться с Леманом, он вовсе не был совершенной машиной для исполнения различных (и, по большей части, практически невозможных) Миссий, а реальным человеком из плоти и крови, не лишенным ничего человеческого, в том числе и человеческих чувств, и эмоций.

 

Более того, Леман четко и непоколебимо знал, что через некоторые чувства и эмоции нельзя было переступать. Просто нельзя – ибо иначе можно было самому потерять все человеческое – и начать служить Злу думая, что служишь Добру. За примерами далеко ходить было не нужно – лучшего «наглядного пособия», чем христианская церковь, породившая кошмар «святой» инквизиции и церковных трибуналов и придумать было невозможно. А Леман дал клятву служить Добру – и только ему.

 

Кроме того, он твердо верил в то, что в мире совпадений не бывает, что все в этом мире происходит только потому, что на это дал согласие Всевышний (в связи с чем в молодые годы у него возникло довольно много вопросов ко Всевышнему и именно поиск ответов на эти вопросы и привел его на тот Путь, которому он следовал вот уже много лет).

 

Поэтому уж если столкнул его Всевышний (Леман органически не переносил слово «Господь», ибо был уверен – и не без основания - в том, что люди есть дети, но не слуги Божии) с попыткой ареста Генриетты, то долг Лемана – Высший и человеческий состоял в том, чтобы спасти ее от мук застенков инквизиции а, весьма вероятно, и от костра.

 

И еще твердо верил Леман в то, что невозможных Миссий не бывает – и действительно, за свою долгую карьеру служения Добру – он сумел не провалить ни одной. Поэтому он совершенно не боялся дополнительных «головных болей», которые сам на себя же и взвалил, вырвав Генриетту из лап церковных палачей.

 

Собрав фурикены, Иоганн спрятал их в незаметные внутренние карманы своего плаща. Поднялся и подошел к плачущей девушке. Ласково погладил ее по голове и еще раз повторил.

 

«Не бойся, милая девочка. Все кончилось. Тебя уже больше никто не тронет. Тебе уже ничего не грозит.»

 

«Кто вы?» - со страхом спросила она.

 

Леман проигнорировал это вопрос и быстро и ловко разрезал ремни, которыми солдаты связали Генриетту. Потом, правда, изменил свое решение промолчать. И ответил ей.

 

«Я – тот, кто спас тебя от очень мучительных страданий и, возможно, от смерти на костре. Я сильно сомневаюсь, что ты смогла бы вынести мучения церковного трибунала и не оговорить себя».

 

В этом он был прав. Машина пыток, запущенная инквизицией и ее матерью – христианской церковью - работала исправно. Очень мало, кто выдерживал чудовищные пытки, которым «святые отцы» подвергали слабых, запуганных, униженных женщин. Причем, поскольку, «святые отцы», как правило, были заранее уверены в виновности допрашиваемой, то пытка продолжалась до тех пор, пока обвиняемая не сознавалась.

 

Раздетым догола мученицам, подвешенным на дыбу за связанные за спиной руки, привязывали к ногам каменные гири до центнера весом. Когда запас гирь кончался, в ход шли корзины с песком. В одном из городов к висящей на дыбе женщине подвесили груз в триста килограмм весом!

 

Причем продолжаться это могло до бесконечности – «в лучших традициях» католицизма и монашества палачи в сутанах были очень терпеливы и настойчивы. Одна беременная женщина провисела на вывернутых руках четыре часа подряд!

 

Допрос под пыткой мог длиться до четырех суток подряд. Одну девушку из Нордлингена допрашивали под пыткой 23 раза, пока она не созналась в том, что была ведьмой.

 

Впрочем, бывали и исключения. Двадцатилетнюю Анету из Вюртемберга десять раз подряд поднимали на дыбу с тяжёлыми гирями на ногах, а потом бросали с высоты на плиты пола (это, кстати, не было самодеятельностью палачей – именно так предписывала проводить допросы католическая церковь) - но так ничего и не добились. Судьи услышали от стойкой девушки только одно: она сказала, что прощает тех, кто её оболгал. Мария Холль за пять месяцев вынесла 56 жесточайших допросов, не оговорив никого и не признав свою вину. Она осталась жива и с гордо поднятой головой (но с совершенно разрушенным здоровьем) вышла на свободу.

 

Леману все это было очень хорошо известно. «Ничего» - думал он – «это все скоро закончится. Даст Бог, не пройдет и года, как мы со всем этим покончим». Именно это – разрушение, взрыв, уничтожение чудовищной системы пыток и казней и составляло конечную цель нынешней Миссии Лемана. И первым шагом в ней должна была быть встреча с отцом Оливером, до которой, впрочем, оставалось еще несколько часов.

 

«Когда все это закончится» - думал Леман – «я соберу столько денег, сколько это потребуется, но в каждом городе, в каждой деревне Европы БУДУТ стоять два памятника – один тем, кто погиб от кровавых рук христианской церкви, другой – тем, кто не сломился и выжил. Всю Европу перетряхну, но своего добьюсь. Европа должна знать и своих палачей и своих мучеников, и своих героев.»

 

Леман еще раз взглянул на Генриетту, покорно стоявшую рядом с ним – и подумал о том, имел ли он право подвергать опасности свою Миссию (в конечном итоге, предначертанную Всевышним) ради спасения одной несчастной девушки. И чем больше он об этом думал, тем более четко понимал, что на это он имел не только право, но и обязательство. Потому, что именно пренебрежение интересами отдельного человека, отдельной Личности ради «великой цели», ради Миссии, ради Всевышнего и привело к превращению Церкви Христовой из проповедников Благой Вести в вертеп Сатаны, в чудовищную, кровавую, удушающую паутину насилия, пыток, казней и костров, боли и страданий, мучений и смерти.

 

«Впрочем» - подумал Леман – «чему тут удивляться. Ведь первые христиане были совершенно отмороженными фанатиками, которые не только были готовы пожертвовать своей жизнью ради торжества своей веры, и не только не боялись неимоверных мучений, но и с радостью их принимали. Они совершенно не ценили свою жизнь, свое тело, свое здоровье и не страшились даже самых чудовищных пыток и истязаний. Земная жизнь для них не имела смысла, более того, была грешной из-за того, что в ней торжествовало язычество; для них важным было торжество Идеи, Духа – и жизнь после смерти. Они совершенно искренне считали, что чем сильнее они страдают во имя христианской веры, тем больше их вознаграждение на том свете. Духовные бухгалтеры, хвостом их по голове. Да и сам Христос тоже хорош – так театрально умер на кресте, что наплодил миллионы желающих это повторить – и ладно бы только в отношении себя.»

 

«А раз их собственная жизнь, тело и здоровье не имели значения, раз эта жизнь для них была грехом и обузой, то жизнь другого человека тоже не представляла самостоятельной ценности – особенно в свете того, что, по их мнению, Апокалипсис и Приход Мессии должны были случиться со дня на день (если не с минуты на минуту). Действительно, зачем любить, творить, надеяться, работать, радоваться, когда эта жизнь – лишь тяжкий грех и нужно стремиться как можно скорее от нее освободиться и перейти в лучший мир?

 

Поэтому других людей тоже можно было убивать, мучить, пытать – если этого требовали интересы христианской веры. Причем пытать и казнить как можно более жестоко – ведь чем сильнее страдания на этом свете, тем лучше участь на том. Вот и дожили – до сожжения живьем молоденьких девушек на кострах. Даже детей – кое-где и двухлетних сжигали. И чуть ли не младенцев».

 

Страницы:
1 2 3
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев 0