"Турецкие зверства" - отрывки из романа "Шипка"

"Турецкие зверства" - отрывки из романа "Шипка"

В романе рассказывается о тех зверствах, ктолрые вызвало неудачное восстание болгар. Проиллюстрировать этот материал может наша галерея http://www.torturesru.com/dle/historical/673-tureckie-zverstva-v-bolgarii.html

 

— Тодю! — Она строго вскинула густые брови.— Хватит! — Помолчала.— Лучше расскажи о себе: как ты жил, что делал эти три года?

 

Темные глаза брата погрустнели.

 

— Мой рассказ не будет таким радостным, как твой, Елена,— ответил он.

 

— Я тебя слушаю, Тодю.

 

Он пододвинул другой стул поближе к стулу сестры и медленно сел. Положил обветренные, загрубевшие руки на колени, покачал головой и начал неспешно и тихо:

 

— Год назад, Елена, мы были уверены, что самостоятельно сбросим турецкое иго. Если бы ты видела, как мы готовились к своему восстанию! Отцы оставляли детей, а женихи невест, чтобы принять участие в вооруженной борьбе. Мы были наивны, не имели опыта, и нам тогда казалось, что одного нашего желания, одного энтузиазма хватит, чтобы изгнать турок с родной земли. Эх, Елена, Елена!

 

— Да,— чуть слышно промолвила она, понимая, что самое печальное ждет ее впереди.

 

— Я был в Панагюриште, когда туда во второй половине дня двадцатого апреля прискакал гонец с посланием. Я не знаю, о чем там писалось, но наш командир объявил восстание, и мы возликовали душой. В те часы только и слышно было: «Восстание! Восстание! Восстание!» Это слово произносили старики и мальчишки, женщины — матери и такие молодые, как ты. Мы сделали налет на село Стрелчу, не особенно удачный, но все же мы имели успех, заставив турок пойти на переговоры с нами. Турки — и просят у нас перемирия! Это было что-то необыкновенное, и мы готовы были праздновать победу, хотя даже проблесков ее не было видно. Честно-то говоря, кроме желания и энтузиазма, у нас ничего и не было: ружья кремневые, пушка самодельная, выдолбленная из черешни,— ее хватало на один выстрел.

 

— Бедные вы, бедные! — вздохнула Елена.

 

— Тем временем турки собрались с силами и повели против нас борьбу по всем военным правилам. Они овладели Стрелчой и стали готовиться к большому наступлению. Хафиз-паша имел отборные шайки головорезов, и у него были немецкие ружья и новые немецкие стальные орудия. Два дня вели мы неравный бой, защищая каждую пядь земли. Число турок превосходило наши силы во много раз. Да еще оружие, оружие! Наша единственная пушка взорвалась в тот момент, когда башибузуки начали самый настоящий штурм.

 

— Представляю, что потом было в Панагюриште! — с тревогой проговорила Елена.

 

— Мы не сложили свои кремневые ружья, нет! — гордо произнес Тодор.— Мы еще долго сражались, мы дрались с отчаянием обреченных. Женщины засыпали глаза турок толченым перцем, а мы били их камнями, дубинами, топорами — всем, что оказывалось под рукой. Я схватил одного башибузука, здорового и сильного, и бросил его в колодец, а другого пришиб камнем, когда тот с ятаганом гнался за беременной женщиной. Наши болгарки в те минуты походили на разъяренных тигриц — им бы да настоящее оружие! Но что можно сделать пал кой или булыжником!

 

— И вы отступили, Тодю? — нетерпеливо спросила Елена.

 

— Отступили, но не все. Город был отдан на растерзание кровавой шайке. Что там творилось, прости меня, Елена, я не смогу тебе описать, у меня и сейчас содрогается сердце, когда я вспоминаю Панагюриште в последний день апреля. Турки убивали всякого, кого встречали на улице или отыскивали в домах. Они рубили головы старикам, женщинам, детям. Они вспарывали животы беременным и потом потешались, показывая плод. Они насиловали девушек, и те, не выдержав позора, кончали с собой. Да и вообще многие в Панагюриште покончили с собой: лучше самим и сразу, чем на долгие часы попасть в руки палачей! Около двух тысяч погибло в этом небольшом городке — таков кровавый счет турецких варваров.

 

— Это ужасно, это ужасно! — вырвалось у Елены.

 

— Реки крови пролились в те дни по всей Болгарии,— продолжал Тодор.— Я не знаю, как могло выдержать сердце при виде всего, что там происходило! Все я повидал, Елена: и пепелища на месте деревень, и истерзанных людей. Злодеяния творились всюду, одно страшнее другого. Но вот Батак...

 

— О селе Батак слухи дошли и до нас в России,— сказала Елена.— Неужели все это было?

 

— Я не знаю, какие слухи дошли до России, но я был в этом селе спустя несколько дней, как его покинули эти дикие орды. Я много видел кровавого и жестокого, но Батак всегда для нас останется Батаком. Представь, Елена, они казнили людей, отрубая головы. Казнили всех, не чиня следствия и не устанавливая хотя бы малейшей вины. Да и какая вина могла быть у двухлетнего мальчонки, который тянулся за матерью, несшей на руках двух еще меньших близнецов? Башибузуки отрубали головы на двух пнях, и люди ждали своей очереди, видя уже груду этих отрубленных голов. Палачи работали с сатанинским наслаждением и не обращали внимания на крики перепуганных людей, на мольбы женщин-матерей, на стоны убогих старцев. Пять тысяч из семи тысяч жителей Батака распрощались с белым светом, а красивое село, превратилось в пепелище. Когда я проходил мимо — видел только обезумевших от ужаса женщин да черных ворон, подбиравшихся к трупам. Ты видишь седые пряди на моей голове? Это после Батака, Елена!

 

— Я бы сошла с ума!

 

— Многие и сошли. Потом их, обезумевших, башибузуки убивали на дорогах.

 

— Несчастные! — едва слышно проговорила Елена.— А наши?— Она подняла вдруг отяжелевшую голову.— Где папа и мама? Где братец Коста?

 

— Не знаю, Елена,— ответил Тодор.— Будем надеяться на лучшее.

 

<...>

Но турецкий язык не стал и не мог стать родным для мыслящего и впечатлительного паренька Данчо. Он и раньше часто задумывался над тем, что в мире все устроено в высшей степени несправедливо. Бог создал людей по своему образу и подобию — тогда почему одни стали извергами, а другие послушными рабами? Правда, он знал, что послушных мало, что болгары ненавидят своих угнетателей, но выражать недовольство можно еще полтысячи лет, и от этого ничто не изменится. Что может изменить судьбу народа? На этот счет Данчо строил всевозможные предположения. Главным из них было то, что он слышал от своей столетней прабабки, дедушки и бабушки, от родителей и соседей: придет, обязательно придет из-за Дуная дядо Иван!

 

В Константинополе он еще больше понял, какая неодолимая пропасть разделяет турок и болгар. С утра и до вечера и с вечера до утра ему давали понять, что он осел и его место — в стойле с этими животными. В полночь его могли поднять пинком с пола и послать по делу, которое могло потерпеть до утра. На него натравливали собак, давили лошадьми, били по лицу, когда он не так быстро уступал туркам дорогу, и стегали плеткой, если он не становился перед ними на колени в жидкую и липкую грязь.

 

Из Константинополя он вернулся убежденным врагом угнетателей — турок.

 

Однажды он с отцом возвращался из поездки по Сербии и Франции. Мать заметила их вдалеке и выбежала навстречу. За месяц она неузнаваемо постарела: волосы ее стали седыми, глаза запали, голова тряслась. Рыдая, она поведала грустную историю. После их отъезда она заболела и по делам отправила в соседнее село дочь Марийку, считавшуюся в округе первой красавицей. Словно предчувствуя что-то недоброе, Марийка стала возражать, но мать настояла на своем. Домой она не вернулась ни в тот, ни на другой день. Кто-то видел, как несколько турецких кавалеристов волокли ее в дальний лес. Там ее и нашли: обесчещенную, исполосованную нагайками, порубленную ятаганами. Хоронили Марийку соседи: они боялись, что мать не выдержит такого тяжкого испытания.

 

Йордан, вооружившись ятаганом, тайком ушел из дома. У него не было теперь иной цели, иного желания, как зарезать турка: налететь на него внезапно и рубануть ятаганом так, чтобы тот распрощался с белым светом. Намеревался Йордан сначала помучить захваченного врасплох врага, но потом решил, что он не турок, а православный болгарин и с него хватит того, что он просто прирежет одного из мучителей.

 

<...>

Окончательно обнаглев, тот попытался схватить ее за руку, она с трудом вырвалась и убежала. Тогда она не выдержала и все поведала родным. Родители встревожились. Зная привычки и характер турок, мать предложила отвезти дочку к брату Димитру в Тырново: авось турок и прекратит свое преследование, когда обнаружит исчезновение девушки.

 

В Тырнове старый Димитр обрадовался племяннице, а выслушав ее рассказ, озабоченно покачал головой: если турку понравилась молодая болгарка, он ни за что не отступится. Но турок больше не появлялся, и это успокоило Елену. Она подружилась с внучкой дядюшки, забавной и смешливой Пенкой, которая была года на два моложе ее.

 

О турках они всегда говорили только с презрением.

 

— А могла бы ты поступить так, как девушки на мысе Калиакра? — спросила как-то Пенка.

 

Елена подумала и ответила:

 

— Не знаю. Наверное, могла бы.

 

Легенду о калиакрских девушках в Болгарии знали все; Сорок красавиц, одна лучше другой, предпочли гибель бесчестью: они связали свои косы и прыгнули с высокого обрыва в море. На острых камнях нашли они свою смерть. А косами они связались для того, чтобы погибнуть всем, чтобы не оказалось малодушной, которая могла бы нарушить клятву — испугаться, передумать в самый последний момент и потом стать турецкой наложницей. Да и страха меньше, когда вот так, вместе... Елена закрыла глаза и представила этих красавиц, связывающих свои длинные косы...

 

— А я даже и не задумалась бы! — промолвила Пенка, наблюдая за подружкой,

 

А я немножко подумала бы,—- созналась Елена. — А потом бы и прыгнула.

 

Пенка мельком взглянула на родственницу, что-то быстро прикинула.

 

- Косы у нас длинные! — быстро заключила она.

 

Через неделю Пенка не вернулась домой. Ходила она в лес за грибами одра и как в воду канула. Напрасно искал ее старый Димитр в лесу, а сын с дочкой обошли все ближайшие селения Пенка исчезла. Один пастух рассказывал, что видел скачущих башибузуков: они везли что-то, завернутое в одеяло. Пастуху даже послышались глухие стоны. Было ли это правдой или пастуху почудилось со страху, но следов Пенки не нашли ни в лесу, ни в соседних деревнях. Друзья привезли из Габро-ва и другую печалную весть: турок похвалялся, что он знает, где прячется Елена, и что теперь ей не сдобровать. Крестный Минчев отправлялся по своим делам в Россию и предложил Елене ехать с ним до города Николаева, где у него есть хорошие друзья. Там она найдет кров и хлеб. Отец и мать Елены уже дали на это согласие. Другого выхода у девушки не было, она тут же собралась в дорогу.

 

<...>

— Господин учитель!..

 

Словно не голос, а листва прошелестела за спиной Минче-ва — приглушенно и едва уловимо. Он оглянулся. Позади плелся высокий сухопарый мальчонка с непричесанной, лохматой толовой и костлявым лицом. На нем было жалкое рваное рубище, из босых разбитых ног парня сочилась кровь. Он чем-то напоминал затравленного волчонка, попавшего в западню.

 

— Господин учитель, вы не узнали меня? — спросил он тем же тихим, испуганным голосом и тотчас огляделся.

 

— Нет,— сказал Минчев.

 

— Я Наско из Перуштицы.

 

— Наско?! — изумился Минчев.— Но ты!..— Он не договорил и схватил парня за руку.— Нам нельзя быть тут вместе, свернем на тропу!.. Ах, Наско, Наско, славный ты мой ученик! — продолжал он, не выпуская руку мальчонки.— А я слышал, что ты уже и не жив. Слава богу!

 

— Я был убит, господин учитель. Меня убил отец...

 

— Потом, потом, Наско, потом про все расскажешь!

 

Они поднимались в гору, и Минчев искал место, где можно будет схорониться со своим бывшим учеником. Минут через пять они уже сидели на траве за густым кустарником. Йордан готов был расцеловать мальчонку, первого ученика школы в Перуштице. Ему было лет двенадцать, но выглядел он на все шестнадцать. Сколько же он пережил за минувший год! Наско худ до крайности, в прорехах распоротой, полинялой, давно нестираной рубашонки можно легко пересчитать тонкие ребра, обтянутые синеватой кожей; лицо его точно составлено из одних костей — заострившегося горбатого носа и острых, торчащих скул. Йордан снял из-за спины мешок, быстро развязал его, достал два черствых ломтя ржаного хлеба, несколько луковиц, завернутую в тряпочку соль и протянул их Наско.

 

— Ешь, сынок,— сказал он ласково.

 

Не прошло и трех минут, как руки Наско были пустыми. Йордан подумал: много давать нельзя, мальчик слишком голоден. Не удержался, дал еще один ломоть:

 

— Ешь, сынок!

 

И этот кусок был проглочен в одно мгновение.

 

— А теперь рассказывай,— попросил Минчев.

 

— А что ж рассказывать? — Наско по-взрослому покачал головой.— Мы думали, что в церкви нас не тронут. А они... Столько убили! В церкви лужи крови были... Мы сидели и плакали. Башибузуки крикнули в окно, что всем нам они поотрубают головы... Но сначала помучают. Неделю мучать будут. Тогда отцы стали резать детей... Мой папа тоже.— Наско показал на груди глубокий шрам от раны.— Ударил он меня ножом, а дальше я ничего и не помнил. Очнулся, смотрю, по церкви башибузуки ходят: кто жив — того ятаганом... Притворился я мертвым...— Наско было трудно говорить, и он все время делал паузы.— А ночью переполз в кусты... Подобрали меня уже в лесу, накормили... сменили одежду... Потом лекарь пришел. Отец, говорит, Промахнулся, не попал тебе в сердце. А сестру Марийку и брата Колчо зарезал. И себя с мамой... Их йотом в церкви нашли...

 

— Где же ты жил весь этот год? — спросил Минчев, поглаживая пыльные, похожие на проволоку волосы парня.

 

— А везде. Один раз заблудился — в турецкую деревню попал; меня турок целую неделю у себя дома прятал.

 

— Встречаются и такие турки! — кивнул Минчев.— А куда же ты сейчас идешь, Наско?

 

— А русским навстречу, они уже Дунай переплыли! — при ободрился Наско.

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев 0