Пирог для царицы

Времена Ивана IV, царя Грозного. Младшую стряпуху обвинили в попытке отравить государыню. Соответствующим указом было повелено предать девицу казни без стечения людей согласно уложению об отравителях. Палачи принялись за дело, попутно старший рассказывает подручному о зверствах татар на Руси в былые годы...

(с)Маркус Даркевиц, 2020
..............................................

Палачи уложили стульчак спинкою вниз. Через дырку были хорошо видны все срамные места несчастной девки – даже Силычу стало вдруг её жалко. Ить впрямь невиновна, просто запугали её псы-опричники... Но работа есть работа. Кат зачерпнул длинной узкой ложкой масло, щедро оросил заднее отверстие Алеси, пропустил ту ложку глубоко внутрь. Стряпуха закричала, забилась.

– Тихо ты! – прикрикнул Косьма. И, обратившись к Ерохе: – Наполняй мешок тестом!

Занятие требовало известной сноровки. В куль навалили треть теста из кадки, надёжно примотали к нему высверленный прямой бычий рог. Затем Косьма умастил маслом тот рог и направил аккуратно спиленное остриё Алесе в зад.

– Будешь зажиматься – ножом дырку расковыряю! – пригрозил кат.

Угроза возымела действие. Алеся, хоть и визжала от боли, но позволила бычьему рогу войти внутрь себя.

Кат вновь повернулся к подручному:

– Теперь дави всей силой! Только не прыгай, чтоб наружу ничего не полезло!

Ероха навалился на куль. Полужидкое тесто под его весом медленно через горловину рога поползло в нутро лежащей на спине девушки. Алеся даже перестала дышать от дикого страха и невероятного, невозможного ощущения. Ей показалось, что в неё вползает нечто чудовищное, бесовской природы, коей нет названия на этом свете. Тесто медленно заполняло девичьи кишки, поднимаясь всё выше по чреву, раздувая его и делая живот упругим. Но боль пока не пришла, были только страх и ощущение полного, невыносимого позора. Тесто из куля палачи выдавили примерно за три четверти часа и решили передохнуть пяток минут.

– Нехристи разорили терем Брячеслава, выгнали его семейство и людей наружу. Для устрашения порубили троих слуг, остальных повязали. А старшую дочь предали лютой казни...

Косьма задумался.

– Ну, говори далее!

– Так, потом скажу. Цепляй второй куль. Девка заскучала.

Следующий мешок того же объёма начал понемногу опустошаться под весом Ерохи. Алеся страшно кричала, умоляя прекратить ужасные муки. Её живот раздулся и округлился, словно у бабы на сносях. Девушке показалось, что она сейчас лопнет. Начались кишечные колики – будто бесы во чреве затеяли дикую пляску и принялись тыкать своими заострёнными пиками во все стороны. И это была только половина кадки! Алеся попыталась понатужиться, чтобы её нутро выдавило тесто обратно. Косьма, однако же, это заметил и снова пригрозил кочергой. Покамест эта угроза ещё могла возыметь некоторое действие.

Опорожнив второй куль, Силыч велел подручному подкинуть дров в печь, дабы та хорошенько разогрелась. Сам же проследил за положением вьюшки, чтобы жар не был излишним, и девка не обожглась потом в устье. Этого сейчас ни в коем разе не требовалось.

Когда же Алеся увидела, как Косьма и Ероха наполняют третий мешок, её просто оставили силы. О, если бы ещё она могла лишиться чувств! Но нет – чувства как раз её не хотели оставлять, и девушка равно явственно ощущала и боль в срамном отверстии от бычьего рога, и боль, заполнившую весь её живот страшным распиранием. Молодуха подвывала, дёргаясь всем телом. Ступни её ног были в постоянном движении, будто девка пыталась бежать. Через час, когда и третий мешок опустел, Алеся уже выглядела не просто как баба на сносях, а словно готовая рожать по меньшей мере тройню. И то право – ведь немало полпуда сдобного теста скрывалось в девичьем чреве!

– Теперь давай, Ероха, возьми тряпицу, хорошенько вымочи её в масле и затолкай в дырку, да поглубже. И чтоб без суеты и спешки.

– Так прежде, Силыч, ты ж сам такое делал...

– А ты, Ероха, до седых волос у меня в подручных бегать собрался? Ныне трудами опричников для нас дел только прибавляется, пора тебе самому мастером заплечным становиться, а нам – третьего юнца звать подручным... Делай, что велено, лодырь!

Ероха вооружился узкой ложкой и, как было сказано, ввёл с её помощью промасленную тряпицу туда, откуда только что вынул бычий рог. На нём краснело малость крови, но на это уже можно было и не обращать внимания. Алеся тяжко вздыхала, её стоны, казалось, могли разжалобить и самого Сатану. Косьма покосился на помощника. Ишь ты, а ведь сопляку по нраву это занятие!

– Подопри теперь шишкой, – велел кат.

Подручный взял большую еловую шишку и вогнал её хвостовою частью вперёд, словно пробку. Отныне девке уже никогда в жизни не доведётся самой опростаться, даже если случится вдруг чудо, и прибежит гонец с грамотой о помиловании.

Ероха разрезал ремни, освобождая Алесю от стульчака. Та почти без сил словно бы растеклась, лёжа на спине и чуть расшарашив ноги. Светло-русая коса распустилась, волосы разметались по грязному дощатому полу. Руки девушки обхватили огромный живот. Она охала и причитала, будучи в полном ужасе от такого зрелища и от сильнейших болей, рвущих нутро.

Устье печи было изрядным – длиннее двух аршин* в глубину. Сложили ту печь данным образом неслучайно: мало ли какую расправу чинить доведётся... Пока Ероха выгребал из устья золу и угли, то подумал, что вельми прав Силыч – ещё один подручный на подобные дела будет совсем не лишним... Он косился на стонущую девку, которая сучила по полу ногами и обнимала вздутое брюхо... Вот бы Силыч отправился на зады, да по большой нужде...

– Тесто уже и без того подходит, – сказал Косьма, деловито пощупав натянутую кожу на животе Алеси. – В нутре ейном зело тепло, но всё равно надо поддать жару слегка.

– Да понятно уж, чего там... – Ероха чихнул, вытер кулаком сопли. Рука его была черна от сажи, на рябой харе появились кривые усы. Косьма хохотнул.

– Поди рожу-то отмой, срамник!

– Ладно... Да это, Силыч, надобеть до ветру пройтись...

– А давай. Я следом, ежели что.

Вернувшись, подручный убедился, что Косьма времени не терял. Кат достал перину, довольно замызганную, и ещё пару ремней.

– Пока я хожу, засунь перину в печь.

Ероха насилу дождался, когда Силыч уйдёт. Едва тот ступил за порог, подручный мигом скинул портки, подскочил к стонущей Алесе. Елда его браво торчала вперёд, изнемогая от похоти.

«Одно плохо – а ить не девка она уже, – мелькнуло в голове Ерохи, когда он погрузил своё орудие на всю глубину. – Но ничего, зато как стонет, аж до мурашек пробирает».

Алеся тяжко стонала – и уже не только от боли, но и от злости. Но от боли всё же в первую голову – ибо подлец и паскудник намеренно давил на вспухший живот, чтобы добавить мучений, и новые крики вырывались из глотки стряпухи словно сами собой. Впрочем, Ероха жмал надутое чрево ещё и для вящей тесноты, дабы приятнее было волохать елду туда и обратно.

Силыч между тем тихонько подошёл к бане снаружи и заглянул в окошко. Ну так и есть! Чего ещё ждать от рябого? Вона, как тощий зад дёргается... Пойти да гаркнуть, чтоб прекратил? А надо ли? Сам-то он, Косьма, многим ли был лучше в Ерохины годы? Тоже девок-то попробовал, коих на правёж да на расправу приводили. Это сейчас, насмотревшись выше чем вдоволь, уже и думаешь только о деле. Ладно, нехай сопляк закончит, пёс с ним...

Так что Силыч вошёл внутрь спустя ещё некоторое время. Ероха сидел на полу как ни в чём ни бывало, а Алеська рыдала в голос. Да уж понятно – тесто начало быстро подходить, вздуло чрево ещё сильнее, аж пупок наружу вывернулся – ишь как торчком встал!

Стянув ноги ремнями и привязав руки вдоль тела, палачи с натугой подняли девку – она и так была добрая, а теперь ещё на полпуда поправилась. Затем втолкнули стряпуху на подстеленную перину в жаркое устье ногами вперёд, подставили под торчащую из печи голову табурет. Смотрящие в закопчённый потолок глаза Алеси были широко раскрыты и полны дикого ужаса. Боль всё нарастала. Бесы уже не плясали внутри, они словно бы натаскали в чрево брёвен и теперь распирали ими кишки во все стороны. Печной жар припекал вздутый живот. Растущее тесто от вящего тепла начало бурлить, исходя пузырями и натягивая оболочку кишок. Ежели Алеся думала, что у неё болело после выпитого отвара, то теперь она знала точно – то была вовсе не боль, а так, укус слепня по сравнению с тем, что сейчас творилось у неё в нутре. Туго набитый кишечник постепенно растягивался от брожения гриба в тесте, и скоро девушка почувствовала, как кожа её живота коснулась горячего свода печного устья. Изнутри самой себя до её слуха доносились приглушённые звуки будто бы хлопающих пузырей, и с каждым новым хлопком боль становилась злее. Так бы славно сейчас лишиться чувств... Но таково было коварство этой казни, что жертва почти до самой своей смерти оставалась в сознании.

– Так вот, – заговорил Косьма, когда палачи, воровато выглянув наружу, выпили по чарке хлебного вина. – Басурмане раздели старшую дочь Брячеслава, загнули её раком и зажали ноги и руки в колодки. Затем вставили в зад бычий рог, примерно так же, как то делается у нас, и залили через него во чрево княжне полведра** кумыса, намешанного с мёдом. А чтобы не выплеснулось обратно, заткнули дырку кожаным кошелём, набивши его мелким песком... Эва, наша-то как распелась...

Алеся кричала почти без перерыва. С каждой минутой чудовищная, невозможная, невообразимая боль только усиливалась. Девушка билась в тесном устье, к своду коего живот прилегал всё плотнее. Жар в чреве рос и подымал тесто, которому некуда было податься, и оно всё туже распирало и растягивало кишки, натянутые что кожа на барабане. Бесы внутри уже не просто ставили брёвна, они били ими и колотили в разные стороны.

– И что с ней далее сделали? – спросил Ероха.

– А после усадили её на коня, лицом к хвосту, привязав ноги к стременам, а стремена стянули подпругой. И уложили навзничь, связавши руки под конской шеей. Словом, сделали так, чтобы Брячеславна с коня не повалилась. Потом же хлестнули его и заставили скакать по двору кругами.

– Зачем?

– Видишь ли, кумыс с мёдом, ежели им наполнить мех и хорошенько побултыхать, начинает бродить и пузыриться. А ежели тот мех плотно завязать, то его в конце непременно разорвёт, какой бы прочной ни была кожа.

– Неужто у княжны разорвало живот аки тот мех?

– Нет, конечно, такого не случилось. Но пока коня гоняли по двору, ейный живот с каждой минутой раздувался всё сильнее и становился всё более круглым и упругим. Княжна, сказывали, от боли кричала так громко, что сорвала голос.

– Надо ж, проклятые басурмане, чего удумали!

– Да уж... Слушай, наша голосит уже больше часа, поди-ка, поставь ей утишитель.

Ероха набил кожаную рукавицу остатками теста из кадки, подошёл к Алесе, изо рта которой доносился почти непрерывный крик, переходящий в горестный вой. Перевязав ту рукавицу ремешком, запихнул в рот. Крики боли сменились утробным рычащим мычанием; казалось невозможным, чтобы девица могла такое издавать. Непривычный к такому делу человек в ужасе бы перекрестился, услышавши подобный звук, но палачи уже всякого навидались и наслушались.

– Ага, ну всё, внимаю тебе с почтением далее, – сказал Ероха.

– После нескольких часов той скачки в чреве у княжны наконец треснуло. Да так громко, что весь двор услыхал. От брожения кишки-то у ней и лопнули – точно как если бы долго трясли мех с кумысом. Татары отвязали страдалицу да сбросили её наземь. Так она лежала и выла, а всё семейство княжеское и людей дворовых смотреть заставили.

– И померла вскорости, да?

– Никак помереть не могла. Только выла, держась за вспученный живот, да сучила ногами, сердечная, покуда басурмане дали как следует всем насмотреться... Выгляни-ка наружу, Ероха – не несут ли кого черти... Спокойно всё? Ну, наливай ещё.

Алеся, мыча в утишитель, билась в печи, испытывая жесточайшие страдания. Кат и подручный поглядывали на её трясущуюся голову, которая то и дело колотилась затылком о табурет. Выпученные синие глаза девицы были полны слёз.

– Скоро уж, наверное, – пробормотал Косьма. – Ишь, говорила: «Не смогу вынести». Ничего, другие выносили, и она вынесет. Княжне свет Брячеславне куда как злее пришлось.

– А вот любопытно, Силыч, – задумчиво произнёс Ероха, отставив чарку. – Какая из принятых сейчас расправ самая лютая? Ну, пирог спечь – понятно, страх Божий. А есть ли хуже?

– Ну, не знаю... В кипятке когда варят точно рака, живьём – тоже дело. Но там всё быстрее проходит. А вот на колу человек долго умирает, бывает, по три дня торчит и вопит страшно, особливо ежели на треть аршина ниже острия поперечную перекладину прибить, как то у татар заведено. Дабы человек упёрся в неё седалищем и сползти не мог далее, животом маялся.

Палачи долго ещё беседовали в ожидании окончания казни, однако же с той минуты прошло не менее часа с четвертью, когда Алеся вдруг замерла, перестала колотиться затылком о табурет, да взвыла в кляп совсем уж не по-человечьи... Из печи донёсся отчётливый хлопающий звук, какой бывает, когда рвётся надутый бычий пузырь. Затем раздалось тихое бульканье, точно переливали густое сусло.

– Лопнули кишки, – уверенно заявил Косьма. – Вытаскиваем.

Алеся уже не выла, но издавала глоткой странные ритмичные звуки, судорожно сокращаясь всем телом. Палачи взялись за плечи девушки, потянули...

– Не так, – сказал Силыч. – Ты хватайся за перину. Видишь – девку раздуло, она малость застряла в устье.

Бранясь на чём свет стоит, кат с подручным выволокли горячее, покрасневшее тело наружу и бросили его на пол у печи. Огромный, с синими прожилками живот колыхался, точно студень. Косьма наклонился, вытащил утишитель изо рта Алеси. Та лишь хрипела, дыхание её было тяжким и натужным. Глаза закатились.

– Морок напал? – спросил Ероха.

– Наверное, – Косьма наступил лаптем на живот казнимой. Глаза девицы тут же встали на место, она хрипло завыла, слабо замахала руками.

– К вечеру отойдёт, – сказал Силыч. – Задохнётся, и всё на том. Пошли отсюда, делать тут более нечего.

– Дверь запереть? – спросил Ероха, когда кат и подручный вышли из бани.

– Думаешь, девка сбежит? – засмеялся Косьма.

– А вдруг принесут кого черти, а нас нет. Да и негоже смотреть пришлым на нашу работу, сам же говорил.

– Ну, в таком разе запри, – пожал плечами кат.

Палачи двинулись к домику, в коем обычно всякий день ожидали трудов праведных и отдыхали потом от оных. Силыч повалился на лежак, зевнул во всю щербатую пасть. И тотчас вспомнил и возопил:

– Ероха! А где бутыль с вином?! Запамятовал, бездельник? А ну, ступай за ней, да чарки не оставь, как давеча.

Ерохе того только и надо было – конечно, он намеренно не взял вино. Подручный метнулся к бане, заскочил внутрь, приблизился к мучительно шевелящемуся телу, которое ещё недавно было красивой девкой хоть куда. Приметился и вскочил обеими ногами на колыхающийся студнем живот. Потоптался немного, с великим наслаждением внимая переливающемуся бурлению в истерзанном нутре и хриплым гортанным выкрикам Алеси.

– ...Чего так долго? – проворчал Силыч, когда Ероха возвратился с бутылью и чарками.

– Дык поставил не пойми куда, весь обыскался.

– Ну, ладно хоть нашёл... Наливай давай.

Палачи выпили по полной, выдохнули.

– Отпустило, – сказал Косьма негромко. – Всё ж вельми тяжкое у нас с тобою занятие.

– Ты прав, – произнёс подручный. – Слушай, а с Брячеславной чем дело-то кончилось?

– Княгиня вроде как умом тронулась, глядя на лютые муки дочери. Ну а дворовые, кто послабже духом был, чувств лишились. Тем часом старший татарин взял пику да и пропорол княжне живот ниже пупка. Из неё всё и выплеснулось наружу на два аршина – перебродивший кумыс с кровью, да потроха следом вылетели. Тряслась ещё пару минут, кусая землю, да и отдала Богу душу.

– Вот же поганые басурмане, что чинили на земле нашей! – пробормотал Ероха сердито.

– И не говори. Одним словом – нехристи, чего с них взять...
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев 0