Межшкольный центр (часть 2)

Автор: неизвестен

 

Часть 2

 

 

Едва дождавшись, когда за Витей и медсестрой закроется дверь процедурной, Нина решительно повернулась к врачу:

 

– Доктор, возьмите вместо него меня.

 

– Секундочку, – врач повернулся к компьютеру, тюкнул в несколько клавиш, завершил пассаж эффектным ENTER и повернулся к посетительнице. – Видите ли, общество не считает такую замену эквивалентной.

 

– Почему же?

 

– С одной стороны юнец, из которого еще не известно, получится ли что-нибудь путное, зато известно, что наркоман уже получился. А с другой стороны...

 

– Доктор...

 

– А с другой стороны, – повысил голос врач, – взрослый человек, имеющий специальность, работающий, приносящий...

 

– Доктор...

 

– Через полчаса из матери-одиночки вы превратитесь в одинокую женщину, свободную, в расцвете лет и сил. Вы сможете полюбить, выйти замуж, родить еще детей...

 

– Для вашей виселицы...

 

– Но я вижу по вашим глазам, что как только вы получите свидетельство о казни вашего ненаглядного сыночка и выйдете из этой двери, – он указал глазами на дверь, ведущую из кабинета прямо на улицу, – вы тут же стянете с себя колготки и повеситесь прямо на нашем заборе. Все деревья во дворе уже пришлось спилить.

 

– Доктор... – тон женщины сразу стал другим.

 

– Так что речь идет не о том, кого казнить, а кого помиловать. Вопрос стоит так: два трупа или один. Мы здесь, конечно, все душегубы, но не до такой же степени. Поэтому, хотя я лично предпочел бы видеть живой вас, я все-таки принимаю ваше предложение.

 

– Доктор! – казалось, если бы не разделяющий их стол, осчастливленная женщина кинулась бы врачу на шею.

 

– Но, во-первых...

 

– Доктор, все что угодно...

 

– Во-первых, с формальной точки зрения вы меняетесь местами: вас сейчас заберут в процедурную и подготовят, потом вы попрощаетесь с сыном и уйдете на казнь, а он останется дожидаться вашей смерти, чтобы расписаться в предъявлении женского трупа, в котором он опознал свою мать. Направление я сейчас переоформлю. Пока понятно?

 

– Конечно.

 

– Во-вторых, вам придется пройти подготовку у нас, а потом он проводит вас в другой конец здания нагишом, со связанными за спиной руками – вы даже прикрыться не сможете.

 

– Раз надо...

 

– Честно говоря, в этом нет необходимости, при том кабинете имеется точно такая же процедурная, как и у нас, но я хочу, чтобы он запомнил навсегда, какой ценой куплена его жизнь – не только вашей жизни, но и вашего достоинства. Согласно статистике, надежда на действительное избавление от наркотической зависимости очень мала, так что ваша жертва скорее всего напрасна, только вы сами об этом никогда не узнаете... а потрясение иной раз творит чудеса, стало быть, будем уповать на чудо. А вам самой по большому счету теперь все равно.

 

– Доктор, я же сказала – все, что угодно.

 

– Значит, договорились: вы подыгрываете мне, я подыгрываю вам. На казнь вы напросились по своей воле, а за то, что вам придется вытерпеть на пути к смерти, прошу прощения заранее. По рукам?

 

– По рукам, – она протянула через стол свою. Он встал, и они крепким мужским пожатием скрепили договор, потом он вдруг наклонился и поцеловал ручку даме.

 

– Ну что вы...

 

– Поверьте, вы того стоите. Когда я говорил о замужестве, о детях, я знал, что говорю. Только вот вы не хотите об этом и слышать.

 

– Без сына не хочу.

 

– Дайте паспорт, быстро, – оборвал он разговор. Без этого Нина и не обратила бы внимания на щелчок замка в двери процедурной.

 

Дверь распахнулась, и в ней появился подросток со скованными за спиной руками. Нина только сейчас увидела, что значит “подготовить к казни”.Она подсознательно отметила, что гениталии парня кажутся больше из-за того, что скрывавшие их волосы начисто выбриты. Или просто сын вырос? Нина зажмурилась, представив в подготовленном виде себя.

 

За парнем вышла медсестра, неся в руке пакет с его вещами.

 

– Готов? – спросил ее врач.

 

– Готов, только руки в последний момент перебросить, – сестра не удивилась совершенно не нужному при отработанной процедуре вопросу. Заведя парня в процедурную, она уже через несколько секунд получила от врача сигнал, означающий, что с этого момента все, что происходит в кабинете – спектакль, разыгрываемый сначала для матери, а потом для сына.

 

Ситуация была не то чтобы стандартной, но нередкой: мать-одиночка выкупала у смерти собственного сына.

 

(Другие сочетания встречались реже. Впрочем, и обмен одной жизни на другую допускался далеко не каждый раз. Но в данном случае врач принял решение мгновенно. Обмен действительно был неэквивалентным: на разделку поступит тело здоровой, по всей видимости, женщины. Даже если он обнаружит в паспорте отметки о каких-нибудь хронических болезнях или врожденных пороках, это все равно лучше, чем пропитанный неизвестно какой дрянью шестнадцатилетний наркоман. Но отдадим должное врачу: эта женщина ему нравилась, и отговаривал он ее искренне, тем более, что это соответствовало его убеждению: каждый должен расплачиваться за свои грехи сам.)

 

Получив сигнал, сестра ограничилась косметической обработкой: сбрила парню растительность подмышками, на лобке и на мошонке, да еще вкатила ему в задний проход литр теплой воды – на случай, если он слышал где-нибудь, что перед повешением делают клизму. Дав парню опорожнить кишечник, она надела ему наручники и вывела в кабинет.

 

Теперь ей предстоит обрабатывать эту женщину, но это через несколько минут. А пока она оценивала ее взглядом. В такой работе присутствовал элемент артистизма: идущие на смерть добровольно должны были представать перед своими детьми в предельно эффектном виде, тем более зрелая, но еще молодая женщина – перед подростком-сыном. И хотя обработка производилась по полной программе, обращались с ними в процедурной гораздо мягче не только потому, что они были вдвое или втрое старше обычного контингента данного учреждения, и не потому, что к ним относились с определенным уважением, – просто их не требовалось отвлекать от мыслей о предстоящем грубым обращением, тугой вязкой и тому подобными приемами. Чем бы ни мотивировалось решение этих людей, оно было осознанным и добровольным.

 

– Садись пока, – доктор показал Вите на стул напротив Нины.

 

Тот боком примостился на стуле. Нина поняла, что он не хочет в таком виде сидеть прямо против нее. Он давно уже старался не демонстрировать перед мамой свое мужское хозяйство, а она берегла достоинство взрослеющего сына. Нина ревниво отметила, что, отворачиваясь он нее, он повернулся почти лицом к медсестре, но тут же подумала, что и она тоже не особенно стеснялась бы мужчины, только что побрившего ей лобок. И все же она мысленно поблагодарила судьбу хотя бы за то, что в процедурную ее поведет медсестра, а не брат.

 

Несколько минут в кабинете стояла напряженная тишина. Виктор уже почти смирился с неизбежным и приготовился принять смерть, он собрал все мужество, чтобы из процедурной пойти прямо под петлю, а там пара минут – и не поминайте лихом. И вот приходится ждать неизвестно чего и неизвестно сколько. А доктор сначала что-то перечеркивал в направлении и что-то вписывал заново, потом выдвинул клавиатуру и принялся вводить в компьютер какие-то данные, заглядывая в лежащий перед ним раскрытый паспорт.

 

Паспорт? Виктору стукнуло шестнадцать недавно, он еще не успел получить паспорт. Этот доктор что, все возится с бумагами предыдущего клиента? То есть клиентки – Виктор с удовольствием вспомнил девчонку, сидевшую перед ним в очереди, и попробовал представить, как ей делали клизму, сбривали волосы на теле, связывали, вели на виселицу... она небось упиралась, тряся грудями... (и какими!) Ну, он-то встретит смерть как мужчина.

 

– Пять минут на прощание, – услышал он голос врача. Тот, оказывается, закончил свои канцелярские труды и теперь рассматривал Виктора.

 

Виктор не успел приподняться, как мать оказалась рядом с ним, встала на колени, обняла и разрыдалась.

 

– Сыночек, мы с тобой видимся последний раз...

 

– Мама, не плачь, сам виноват... – он не знал, как себя вести. Лизаться-целоваться с ней он не привык, и руки у него были связаны за спиной. Да и о чем говорить? Уже все переговорено дома.

 

– Я поменялась с тобой. Тебя отпустят, а меня казнят.

 

– Что??

 

– Я уговорила доктора, он уже и направление переписал. Меня сейчас уведут в процедурную, потом на казнь, а ты получишь мои вещи и пойдешь домой...

 

– Мама, я вместо тебя жить не буду.

 

– Витенька, я скоро умру, это решено, я едва уговорила доктора. Направление обратно переделывать не станут, меня теперь не могут не казнить.

 

– Мама...

 

– Не трать время на пустую болтовню, мне еще столько надо тебе сказать. Пойми, если казнят тебя – ты умрешь в наказание за свои поступки, как преступник... А если казнят меня – я умру за тебя. Это светлая смерть.Ты мальчик, ты не знаешь – женщина всегда готова умереть за свое дитя. Она может умереть вместе с ним еще когда он не родился, может умереть, когда рожает, и эта готовность так и остается в ней навсегда. Всю жизнь мать готова принять на себя все болячки своего ребенка, все несчастья. И я сейчас с радостью принимаю на себя твою смерть и буду счастлива на том свете, если ты станешь человеком. А чтобы стать человеком, ты должен жить. Ты приносил мне не только радости, но и огорчения, и настоящее горе, когда связался с этой своей компанией, но я рада, что родила и вырастила тебя, что у меня есть сын. Не порть мне последних минут жизни, обещай, что будешь жить.

 

– Мамочка...

 

– Витя, мне осталось, наверное, полчаса... – она обернулась к доктору.

 

– Побольше, минут сорок пять – пятьдесят.

 

– Вот видишь, я скоро умру. И я приказываю тебе жить, слышишь! Это завещание!

 

– Сестра, освободите Виктора и забирайте Нину Константиновну в процедурную, – врач решил, что самое время оставить последнее слово за Ниной.

 

Сестра достала ключик, отперла наручники за спиной Виктора и сунула их в карман.

 

– Идемте, направленная.

 

– Мама!

 

Она решительно, не оборачиваясь прошла впереди сестры в процедурную, и дверь за ними закрылась.

 

– Одевайся, – приказал врач.

 

Виктор заглянул в пакет с одеждой, с трудом вытащил оттуда трусы и натянул их на себя. Руки после наручников плохо повиновались.

 

– Совсем одевайся. И поскорее.

 

Виктор кое-как оделся, зашнуровал туфли – руки к концу одевания уже размялись, – и вопросительно посмотрел на врача.

 

– Идем за мной. Увидишь, что тебя ждало... И что, может быть, ждет твою мать.

 

– А ее вы тоже повесите?

 

– Не мы. Она идет на казнь добровольно и имеет право выбирать способ, так что это будет в другом месте, – от открыл дверь в конце кабинета, пропустил туда Виктора, вошел сам и запер за собой дверь. В вешальной горела только одна лампа, однако Виктор сразу увидел виселицу. Из стены на высоте где-то два с половиной или три метра торчало несколько одинаковых коротких кронштейнов. Но только на одном из них, среднем, был закреплен блок. Перекинутая через него веревка заканчивалась петлей (“Меня ждала”, – подумал Виктор), а сзади уходила куда-то в темноту. Потом Виктор разглядел похожие кронштейны на высоте около метра на противоположной стене напротив каждого из тех тех, первых кронштейнов, и телекамеру на среднем из них, напротив действующей виселицы.

 

Врач остановил Виктора около этой телекамеры, а сам прошел дальше. Виктор потрогал петлю, приготовленную для него.

 

– Можешь примерить, – угадал его желание врач. – И думай о матери, – послышался щелчок выключателя, и над камерой засветился экран телевизора. Виктор надел на шею предназначенную для него петлю – пришлось расстегнуть воротничок рубашки, – и приготовился... нет, не висеть, всего только смотреть, как повесили до него кого-то другого, как, может быть, скоро повесят его мать. Конечно, молодой организм не мог не радоваться избавлению от неминуемой смерти, но умом Виктор чувствовал, что происходит что-то не то. Во всяком случае, жить так же, как до сих пор, уже нельзя. То, что сейчас происходит в его жизни, – это перелом. Все это надо будет обдумать. И думать ему, наверное, всю жизнь.

 

Экран перестал мерцать, появилось изображение. Сверху неподвижно свисала петля. Потом в кадр вошла девочка со связанными впереди руками. Ее вела за локоть знакомая медсестра. Не отрывая глаз от петли, девочка остановилась, стараясь не коснуться ее грудью. Сестра сказала ей что-то (звук доктор не включил), отвела петлю в сторону, девочка встала спиной к стене, и сестра накинула петлю ей на шею. Некоторое время в кадре была видна спина в белом халате. Как понял Виктор по движению локтей, сестра пропускала через петлю косы девочки, потом подтянула веревку так, чтобы петля плотно обхватила шею, а излишек веревки свисал из-за ее левого уха на грудь. Когда сестра присела, чтобы стянуть ремешком на “липучке” колени, Виктор узнал ту самую девочку, что была перед ним в очереди. Потом сестра исчезла из кадра, и несчастная девочка осталась ждать одна, прижимаясь спиной к стене. Веревка над ее головой зашевелилась и поползла по плечу наверх. Когда слабина была выбрана и движение веревки остановилось, девочка подняла связанные вместе руки и просунула пальцы под петлю. Петля, к удивлению Виктора, чуть раздвинулась, но девочка, явно повинуясь приказу, резко опустила руки, а веревка тут же натянулась потуже. В глазах девочки появилось какое-то новое выражение. Виктор, стоящий, как и она, с надетой на шею петлей, понял, что она осмысливает новое ощущение – ощущение петли, плотно охватывающей шею. Действительно, девочка, не в силах просто стоять и воображать, как петля будет душить ее, слегка подогнула колени, налегла горлом на петлю – Виктор видел, как веревка вдавилась в мягкую шейку – и быстро выпрямила ноги. Потом в кадре появилась сестра, поклонилась девочке в пояс. Девочка что-то проговорила. Сестра опять исчезла, изображение приблизилось, и камера медленно прошлась по стоящей почти по стойке “смирно” висельнице сверху вниз: гладко зачесанные волосы с пробором, напряженное лицо с широко раскрытыми глазами и плотно сжатыми губами, шея, наискось перечеркнутая петлей и обрамленная косами, плечи, ключицы, стиснутые сведенными вперед руками груди – соски целомудренно прикрыты кисточками на концах косичек, – живот и под ним перекрещенные кисти связанных рук, между которыми белеет лобок, уже не детские бедра, туго стянутые ремнем колени, точеные голени и лодыжки, ступни... Потом камера “отъехала”, опять показывая томящуюся в ожидании страшного девочку во весь рост и с запасом примерно на полметра над головой. Девочка повернула голову и что-то произнесла. По язычку, прижавшемуся к верхним зубам, Виктор догадался: “Да”. И сразу же веревка натянулась, петля вдавилась в шею, голова девочки наклонилась и как будто потянулась наверх, словно пытаясь последовать за веревкой, и тут же стало подниматься все тело. Ноги отделились от пола и повисли в воздухе, руки прижались к груди, пальцы судорожно скребли петлю, глубоко врезавшуюся в горло. Рот тут же плотно закрылся, а глаза широко раскрылись, на щеках блеснули слеинки – и глаза закрылись. Некоторое время повешенная почти не шевелилась, потом связанные колени несколько раз то поднимались почти до груди, то опускались, а тело прогибалось вперед, упираясь в стену пятками. Наконец умирающая спокойно повисла на веревке, только ножки били пятками по стене, пытаясь “бежать”. Потом и это прекратилось. Виктор жадно вглядывался в лицо казненной, пытался представить, что она думала в эти минуты, что чувствовала... Что будет думать и чувствовать мать. Впервые в жизни он пытался проникнуть в душу другому человеку, а не рассматривал великолепное тело, выставленное напоказ – трясущиеся и раскачивающиеся груди, бешено играющие мышцы живота, рвущиеся из пут ноги, высоко поднимающиеся бедра, открывающие взору самые интимные части девичьего тела... Наверное, если бы он просматривал эту запись неоднократно, то где-нибудь на четвертый или пятый раз так бы оно и было. Но сейчас он видел только, как обреченная идет на казнь, как она расстается с жизнью... Он видел ее неподвижные труп, чуть покачивающийся на веревке, и пытался осмыслить этот кошмар, соединить в своем сознании это мертвое тело с той пухленькой и, наверное, жизнерадостной девочкой, с которой он болтал о каких-то пустяках какой-нибудь час назад. И тогда она была одета, подумал Виктор, и, наверное, умерла бы от стыда при одной мысли, что скоро он увидит ее раздетой, увидит, как из ее тела в предсмертных конвульсиях уходит жизнь. Вспомнив, как его самого только что выводили из процедурной на казнь, Виктор скинул петлю с шеи.

 

Изображение опять приблизилось, и камера еще раз прошлась по телу казненной с головы до ног. Виктора поразило спокойное, можно сказать, умиротворенное лицо только что бившейся в агонии девочки – в его глазах еще стояли широко раскрытые от страха глаза и выражение мучительного ожидания на этом же лице, когда объятая ужасом девочка еще только готовилась принять смертные муки. Эти две сцены разделяло не более десяти минут – Виктор не зафиксировал в памяти время, обозначенное в углу картинки, но был совершенно уверен, что цифра десятков минут осталась прежней.

 

Изображение опять приняло обычный размер, в кадре появился врач, обернулся и что-то сказал. Веревка дрогнула, висящее тело поползло вниз и опустилось так, чтобы пальцы вытянувшихся ног чуть-чуть не доставали до пола. Появившаяся медсестра освободила от ремешков руки и ноги казненной. Руки тут же свободно повисли вдоль тела, нори чуть разошлись. Врач вставил трубки фонендоскопа в уши и приложил мембрану пониже левой ключицы повешенной. Каждый раз задерживаясь на секунду – другую, он несколько раз переносил ее ниже и ниже, пока, двигаясь между растопыренными в сторону грудями, не опустился ниже грудей. Тогда он обернулся и кого-то позвал. Медсестра подвела к повешенной какую-то женщину. Врач протянул женщине вынутый из кармана стетоскоп, и та – Виктор не сразу узнал мать девочки – приподняла левую грудь повешенной дочери, прижала раструб к телу под грудью и с сосредоточенным видом послушала секунды три, после чего все живые ушли из кадра. Потом веревка, дрогнув, пошла вверх, в кадре появилась часть каталки, дожидающейся, по всей видимости, чтобы тело поднялось на достаточную высоту, – и экран погас.

 

* * *

 

– Вообще-то мы мальчикам показываем только мальчиков, а девочек – только девочкам, но для тебя я сделал исключение. Мне кажется, так будет больше пользы. Идем, пора встречать мать.

 

Погруженный в свои мысли Виктор не знал, сколько времени он прождал, прежде чем распахнулась дверь процедурной, и на пороге он увидел маму.

 

Это потом он узнал в представшей перед ним женщине маму. Витя, конечно, никогда не видел ее нагой, даже в купальнике, можно считать, не видел – времена, когда мама сама купала его в ванне и брала с собой на пляж, давно миновали, а тогда ему было не до ее фигуры. Дома она ходила обычно в халате или простом платье, лишь изредка позволяя себе показаться перед сыном в комбинации или проскочить из ванной, обернувшись полотенцем. А как она одевалась, выходя из дома, Витя и не замечал. Так что сначала белизна открытого взгляду тела просто ослепила его. Вспомнив, как он только что стеснялся перед ней своей наготы – вполне естественной наготы сына перед матерью, – Витя не смел не то что подойти, но даже смотреть в ее сторону, и не сразу заметил на ее лице легкую гримасу боли. Медсестра чуточку перестаралсь: она заломила ей руки назад и связала за спиной стянутые локти и торчащие между лопаток кисти. Потрясенный представшим перед глазами зрелищем, Витя было забыл, что ее ждет, но вид скрученных за спиной рук вернул его на землю. Он взглянул на врача и увидел, что тот, не таясь, любуется его мамой. Врач перехватил взгляд юноши:

 

– Ну что ж, забирай ее вещи и веди. По коридору до входа, там по лестнице на второй этаж и в противположное крыло, кабинет двенадцать. Я позвоню, вас там будут ждать.

 

– Она пойдет по коридору прямо так?..

 

– А что тут особенного?

 

– Но без одежды...

 

– Она сейчас стоит без одежды перед медсестрой... ладно, медсестра женщина. И передо мной... ладно, скажешь, я врач. Но ее выставили обнаженной перед сыном! Большего срама для женщины быть не может. Она света белого не видит, ей теперь парой глаз больше, парой глаз меньше – уже без разницы. Ну, поглазеют на ее еще несколько человек в коридоре, так они тоже на казнь пришли, им самим не до нее. Идите, не тяни время. В коридоре очередь ждет, им твои переживания... сам понимаешь. И мать не томи, каково казни ждать – теперь сам знаешь. Запомнил? Второй этаж, кабинет двенадцать.

 

Виктор, что-то сообразив, стащил с себя рубашку, зашел сзади и накинул ее на мать. Длинная мужская сорочка вполне могла бы сойти не только за блузку, но и за мини-платье.

 

– Не надо, сынок. Это моя чаша, и я должна испить ее целиком, – сбросить рубашку ей помешала боль от стянутых за спиной рук. – Сними и сунь в пакет с моими вещами. Пойдешь рядом – меньше контраст будет, – она подошла к выходу и остановилась, выжидая, когда он распахнет перед ней дверь.

 

Конечно, перспектива продефилировать голышом Нину не вдохновляла. Не привыкла она демонстрировать свои прелести. И до последней минуты она старалась не думать, каково будет идти под взглядами людей, находящихся в коридоре. С мыслью о близкой смерти она уже кое-как освоилась, но это было страшнее. Может быть, потому, что было еще ближе – прямо за дверью.

 

Но когда, выходя из кабинета и уговаривая себя: “Дойду, не убудет”, – Нина увидела обалдевшие лица в очереди: восхищенные лица мужчин, мальчиков и даже девочек и высокомерные лица женщин, – она тут же вспомнила, как смотрели на нее первые двое мужчин, которым она показалась в таком виде – врач и сын.

 

Двое у ее ног – этого, как мы видели, не хватило, чтобы переломить ее настроение. Но сейчас... Актеры называют это куражом, все остальные говорят: понесло. Так вот, Нину понесло.

 

Короля играет свита? Отлично, свита у меня есть! Один человек, зато – мой сын.

 

Но триумф играет публика? Публики, кажется, больше, чем тебе бы хотелось... Ну, Ниночка, держись!..

 

Она кивком велела Виктору быть слева от себя – нечего тащиться с поноской позади – набрала полную грудь воздуха, скомандовала себе: “от бедра-а” – и сделала первый шаг.

 

Этот проход Межшкольный комбинат N-ского района запомнит надолго.

 

Скажите, вы часто встречали в коридоре учреждения голую женщину? Даже такого учреждения, где голую женщину не в диковинку увидеть в любом кабинете?

 

А женщину, которая в таком виде вышагивает по коридору, как королева?

 

Длинные русые волосы, которые Нина обычно скручивала в узел на затылке, медсестра заплела в косу и уложила короной вокруг головы, так что и без каблуков Нина не казалась ниже ростом.

 

В полном соответствии с правилами, никакой косметики и украшений, но зачем ей косметика, если губы и так горят, а под сверкающими глазами легли естественные тени после раздумий о жизни и смерти, и не о философских категориях, а о настоящей жизни и очень реальной смерти – сначала витиных, а потом своих.

 

И кому нужны украшения при такой осанке! Оттого, что руки были стянуты за спиной, грудь выпятилась. И без того крепкие ее груди налились возбуждением от всего пережитого за этот день, от мыслей о предстоящей через несколько минут казни, от только что родившегося чувства раскрепощенности, от восторга публики, от мужских взоров, в конце концов. А как упруго они качались в такт шагам!

 

Живот не был плоским, он просто был, как и полагается женщине, но без излишней полноты. Притом она не стояла, а шла, а выставленная вперед нога маскирует живот.

Страницы:
1 2 3
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев 0