Ящик в подвале

Автор: Evgeny66

 

Двадцать лет назад я женился на молодой женщине с ребенком. Я, в общем-то, никогда не любил детей, но меня прельщало в моей супруге отсутствие материнского фанатизма. Она отдавала дочь родителям, нянечкам, педагогам, и мы жили своей жизнью, а редкие встречи с маленькой Ренни доставляли лишь удовольствие. Затем случилась страшная трагедия. Моя жена и ее родители погибли в автомобильной катастрофе. Но я никогда не называл это несчастным случаем. Их беспомощный Додж был раздавлен большегрузом на трассе. Водитель фуры был пьян и уснул за рулем. Проснувшись от удара, он схватил дробовик и бросился прочь. Он постарался скрыться в складах, но копы нашли его. Он отстреливался, но в перестрелке был убит. Когда я прибыл на место аварии, я думал, что ада нет, ведь никакие кипящие агрегаты уже не принесут большей боли. Из-под изуродованного железа безобразно торчали вывернутые наизнанку человеческие фрагменты. Но не абстрактные части тела, а узнаваемые отрывки людей – голова тещи и кусок ключицы супруги с уцелевшей татуировкой с колибри. Я помню, как полицейские оттаскивали меня назад, я слышал собственный крик, а затем тупо уставился на дорогу. В пяти метрах от меня стоял человек в сером пальто, и смотрел на меня. Я никогда не забуду этот взгляд. Это был шеф полиции. Он не должен был так на меня смотреть, ведь благодаря таким людям, смерть становится стопкой бумаг в картонной папке, и оттого совсем не страшной. Штампы об окончании колледжа состоят из тех же чернил, что и свидетельство о смерти. Меня оттаскивали все дальше и дальше, а он провожал меня взглядом, разоблачая истину, что на самом деле это я был четвертой кучей фарша под железными корягами Доджа.

 

Я не мог говорить, есть, спать, курить, слышать запахи и чувствовать время. Меня отпустило на третий день, когда в газетной фотографии я увидел труп дальнобойщика. Пуля попала ему в горло. Посмертная гримаса выражала неизбежность конца. Это был молодой канадец, пропивший свою жизнь и жизнь моей семьи. Он был жалким, проигравшим смерти все, что у него было, включая свои наглые синие глаза, променяв их на застывшие в вечном кошмаре стекляшки. Весь день я с удовольствием смотрел на фото, и чем глубже осознавал я безжизненность в его глазах, тем живее вновь становилась моя дорогая супруга. Увиденное на трассе утекало в зрачки мертвого водителя, он забирал их останки в собой, а Хелен, ее мама и папа воскресали на желто-зеленой лужайке чудесного парка. Она беззаботно махала мне рукой и улыбалась. Там было много красивых людей и зверей, она ведь так любила животных. А еще дети, которых она так понимала и ценила. Старики никогда не умрут, а детвора не вырастет и не станет циничнее. Я лег на диван, удобно положил голову на подушку и улыбнулся. Я ревел взахлеб и почти задыхался от плача, но не от прощания и сожаления – это было от любви ко всему увиденному. И еще от облегчения, что этот волшебный мир вечно живых существует. Своими видениями я его доказал. А прямо перед лицом я держал икону своей новой веры – газетную вырезку с фотографией мертвого канадца. Отомщенными, Хелен и ее добрые старики воскресли. И жизнь вновь заиграла во мне – хотел плакать, курить, кричать, а затем уже есть, пить, выходить из дома и… отвести осиротевшую Ренни в школу.

 

Я видел дорогу сквозь постройки из бордового кирпича и ивовые аллеи. Квадратные коричневые джипы законопослушно стояли на перекрестках. В двух милях от школы надо мной повис козырек компании FishMarket с тем же логотипом, что и на кузове фуры. С этой компании сотрудничал канадец. Он загрузил в свой гребаный, нечеловечески огромный прицеп скользкой вонючей рыбой, а себя залил вискарем. Мои руки уже потянулись к портфелю, где лежала газета, но я поднял глаза и увидел Херен. Ее большие глаза, детские, но уже такие женские, немножко кокетливую прядь волос, и такой кукольный носик, останавливали меня снова переключаться к блаженному забвении моего превосходства над мертвецом. Я улыбнулся, ведь впереди было здание школы, куда утренние мамочки и папочки привозят детей, а распальцованные тинэйджеры приезжают на кабриолетах. Там болеют за сборную регби, кидаются бумажками в ботанов, хранят секреты в коридорных шкафчиках. И я наравне со всеми везу туда Хелен – СВОЮ дочь. Ведь то нечто, называемое папашей, нам даже не позвонил. Я проводил ее взглядом до входа в школу, и поехал в офис. Вновь проезжая вывеску FishMarket, я все-таки открыл портфель.

 

Я не расставался с фотографией в офисе и кофейне. Я пытался найти в перекошенном лице как можно больше смерти, возможно новые штрихи, ранее мною пропущенные. Некрасивая трещина в зубе, застывшая капля крови под губой, раздутые на вдохе ноздри. С каждой новой деталью его конца мне становилось все лучше и лучше. В какой-то момент, я стал воспринимать его спасателем моей религии. Я уже начинал относиться к уходу Хелен как к должному, но ведь если бы у нее не было убийц, например, не справилась с управлением на скользкой дороге, она оставила бы меня таким одиноким и лишенным опоры, что я бы сердился на нее и на того, кто наверху до самой своей смерти. И лишился бы навсегда их обоих. А так все свои когнитивные диссонансы с земными случайностями уместились на увеличенных зрачках канадца. Это была терапия ненавистью и чувством кармической победы.

Рении взрослела и становилась девушкой, а газета желтела и начинала пахнуть старой бумагой. Девочке исполнилось четырнадцать, когда я понял, что номер сто шестнадцатый Crime News больше не нужен. Сжигать газету я не стал, просто выбросил в бак. Пусть валяется где-то на свалке, пока не промокнет и не сгниет. Я стал богатым человеком. Работал в крупной IT-компании. У меня был большой дом и много денег, а у Ренни, моей дочери, частная школа, куча современных девайзов, учителей и развлечений. Внешне она была отдаленно похожа на Хелен, но мне этого сходства было вполне достаточно. Мне нравилось, что у нее было много подруг и друзей, что в нашем доме часто тусовались ребята. Ведь когда я женился, я совершенно не любил девочку. Не любил и первые годы после смерти ее матери, просто поклялся принять и беречь. А затем заново воскрешая Хелен с самого начала, стал невольно влюбляться в эту чертовски красивую и милую девчонку. Я уже и перестал чувствовать, что она мне не родная, а может, это потому, что у меня не было своих детей. На восемнадцатилетние я купил ей «Лексус».

 

Она беспардонно взрослела и расцветала. Она уже юная девушка, самостоятельная, с бойфрендом и перспективами, которые я ей предоставлю. Я хотел, чтобы она рано вышла замуж. Может быть, боялся открыть в себе мысли, за которые стал бы себе противен. Или чтобы стать ей отцом на расстоянии. Возможно и от страха, что я слишком привязался к ней, наделив ее своими чувствами к Хелен и ко всем произошедшим событиям. Стесняясь ее нагло очевидной красоты. Возмущаясь частым ночным тусовкам и своим безропотным молчанием, ведь мне так не хотелось чего-то ее лишать. Я боялся перестать быть для нее другом. А если бы она вышла замуж, мне стало бы спокойнее, и я бы завел свою семью.

Мне очень нравилось, как Ренни доверяла мне. Поэтому я даже в мыслях старался не интересоваться тем, что касается ее интимного мира. Только оберегал и поддерживал. Она подарила мне очень много ярких моментов – платьем на выпускной, выступлениями в кружке, вьющимися каштановыми волосами и очаровательными глазами, которые стали дерзкими, но не утратили детства. Есть несколько дней, которые для меня особо дороги. Однажды мы играли с ней в Play Station. Она уже была почти взрослой, на ней были прикольные молодежные джинсы и футболка с желтым смайли, а на мне дорогие брюки, итальянская рубашка и галстук за шестьсот долларов. Это смотрелось так честно, возможно, слишком по-американски, но с другой стороны, я точно тогда понял, что она меня любила. Она разрывалась между своим миром влюбленностей и друзей и комфортной планетой навсегда уходящего детства, в которую она пустила меня.

 

Орвилл мне нравился. Гуляка, конечно, но какой-то все равно смешной, безобидный, не подлый, как герои Эштона Катчера. Комедийный тип из хорошей семьи. Слабоват на сиськи, но если б они с Ренни поженились, у них могла быть хорошая семья, я знаю. Они чем-то похожи, и хотя моя дочка была чересчур шикарной на его фоне, в ее роскоши не было надменности, а его забавная озабоченность не казалась вульгарной. Я не хотел, чтобы она вышла за взрослого конгрессмена, укрепившего свою самость в извращениях, эгоцентризме и тирании. И тем паче не хотелось бы увидеть с ней рядом мажора из Майами. Мне было спокойно, что она жила с этим парнем.

 

Я ехал в офис, когда Орвилл позвонил мне. Я все понял по голосу, мне не нужно была слушать его до конца, я большой мальчик, мне достаточно лишь «Мистер Девенпорт!..»

 

Я мчусь сквозь пластиковый город, убого стремящийся ввысь, сэкономив на площадях. Через ботов-людей, кляксы таблоидов и дорожные знаки. Я слышу истерический вой сирен и издевательской музыки, шипение лимузинов и дыхание пара из-под земли. У подъезда собрались люди и ужасные автомобили с мигалками. Знаете, дизайн спецслужб придумал самый ярый мизантроп. Почему полицейских он одел в синее, а врачей украсил бравыми красными крестиками? Я бы выбирал им все черное – черные машины, черные костюмы, черные маски, с клювами страшных птиц, как докторов средневековой чумы. Было бы гармонично. Смерть надо встречать по одежке, а не покупаться на красно-синие лампочки и желтые ленты, как на школьных маскарадах.

 

Я ворвался в квартиру Орвилла, отталкивая офицеров прочь. Почему я сразу пошел на кухню, не помню. Но я точно знал, куда идти. Мертвая Ренни лежала именно там.

 

Кухня была обезображена хаосом. По полу раскиданы вещи, осколки посуды, пластиковые бутылки. Стулья валялись у окна. Рядом с раковиной, на полу, лежала Ренни, я сказал лежала, хотя безусловно она именно что валялась – неаккуратно, неестественно, как часть беспорядка. На спине, небрежно разбросав руки и ноги, согнутые в коленях. На ней была расстегнутая клетчатая рубашка Орвилла и розовое нижнее белье. Ливфик съехал с груди, открывая один сосок. Трусики были мокрыми, и однозначно обводили ее низ. На голове была наброшена белая простынка, из-под которой пугающе торчали раскинутые по полу волосы. Но сквозь ужасную тряпку, превращающую ее тело в абсолютный труп, ярко просвечивалось лицо. Было видно, что рот широко открыт, очень широко, насколько это вообще возможно, а высунувшийся язык оставил на простыне влажное пятнышко. Почему они закрыли ее лицо? Это что – самое неприличное, что в ней было? Не поза, открывающее всю ее невинную жертвенную доступность, не мокрая щелочка, столь разоблачительно кричащую о ее беспомощности и интимном страхе перед смертью, не обнажившаяся грудь, и не красивые длинные ноги, с таким диссонансом указывающие на девчачью сексуальность, а видите-ли лицо! Я снял тряпку, не обращая никакого внимания на лай офицера. Ренни…

 

Ее глаза не могли умереть. Как жутко было понимать, что даже тогда они оставались мистически живыми, все такие же детские, но с уже взрослой женской задоринкой. Они не выключились, а застыли в квинтэссенции паники и агонии, как две фотографии. Она была похожа на девушку, которую все еще душат, но не еще не утерявшей биологию жизни. Шея имела багровый цвет, а язык напряженно торчал вверх, зажатый сдавленным горлом изнутри. И тут я понял, что таки да – лицо было самым непристойным в ней в тот момент. Пугающим, интимным, глубоко личностным, вызывающим жутких чертей изнутри, нелепо женственным, неуместно открытым и бесстыжим, беспомощным. Я пришел в ужас, когда прислушался к двигающимся внутри меня чувствам – безысходности, жалости, сожаления, отторжения, не понимания, ярости и… неловкое чувство твердеющего члена. Ведь эта бесстыжая девчонка показала мне все, о чем я всегда боялся даже подучать – свое полураздетое юное тело. Я не мог оторвать взгляда от трупа и пристально смотрел то на ее ноги, испытывая пакостное чувство плотского желания их погладить, то на лицо, подсознательно представив свой член в ее рту. И я любил ее. Любил как девчонку, которую я воспитал, любил как свою приемную дочь и родную дочь Хелен, и любил, как юную бестию, беспомощно откровенную в толпе мужчин – меня, Эштона и офицеров полиции, которые точно также как и я пялились на ее застывшую в натюрморте сексуальность. И каждый из нас, живых мужчин, в своих темных мыслях был связан с эгрегором ада.

 

Я заглянул в лицо офицера. Он в упор смотрел на меня, ужасаясь от моего аналитически бесовского взгляда.

- Кто ее? - тихо спросил я.

- Это ограбление, - угрюмо ответил коп. – Они вынесли деньги, ноутбук, успели схватить телефоны и украшения.

- И много унесли? - я задал этот вопрос с пугающим спокойствием.

- Парень говорит, дома было не больше двух тысяч. В районе сейчас зачастили случаи квартирных грабежей. Преступник мог не знать, что она была дома, и, встретившись лицом к лицу, растеряться и, - он сделал паузу, - и задушить ее. Как версия.

 

- Аа, ну да, - протянул я. Я отвернулся и увидел седоволосого человека. Мы встретились глазами и что-то инфернально холодное прошло сквозь меня. Я уже видел этот его сострадающий взгляд. Или это был не он, а просто взял у шефа полиции из прошлого выражение глаз на прокат.

Я сполз на пол. Почему-то совершенно не хотелось плакать и кричать. Наверное, все это еще впереди, когда я буду целыми сутками, месяцами, годами вспоминать Ренни, ее впускной и как мы играли в приставку, как я возил ее в школу. Но сейчас открывающееся зрелище вызывало все что угодно, но только не слезы.

 

Дальше все было похоже на окончание сделки. Обмен визитками, номерами телефонов, обещания перезвонить, узнать, найти, поймать. Я вышел к машине, стараясь избегать всякого общения с Эштоном, и поехал в кофейню. Выпил кофе, съел салат с тунцом. Хотелось курить, но я совершенно спокойно не стал нарушать эти дурацкие новые правила и покурил уже в машине. Приехал домой, включил телевизор, поднялся на второй этаж, изучал лишние для моего мозга детали – неровности потолка, претензии на дизайн обоев, листья в цветках. Потом я кричал. Кричал истошно, долго, заглушая мысли, пока не охрип. Плакать все равно не хотелось, глаза оставались сухими и зажатыми, как промежность напуганной женщины. Мне нужно было знать ее убийцу.

 

Знать имя, фамилию, водительское удостоверение, национальность, род занятий, рост, вес, социальное положение, номер банковского счета, знак зодиака. Его болезни, на что у него аллергия, и каким было его первое слово. Трахали ли его в задницу, и какие наркотики он принимает. Мне нужно знать во всех деталях ту сущность, которую я сделаю тухлым мясом, и о чем он будет особенно сожалеть в последний момент. Я бы больше простил его, если бы он убил ее просто так, пленившись на округлые бедра и молодую гладкую кожу. Если бы он задушил ее из удовольствия, после долгого надругательства. Я бы был менее зол на него, ведь тогда, получается, он бы убил мою Ренни за ее красоту, а красота юной девушки - это высокая ставка. Но ноутбук, телефон, украшения и две тысячи долларов… Он продаст это барыгам, снимет шлюху, отдаст ерундовый долг своему корешу, и ему хватит на две дозы. Это не равнозначная цена за жизнь девочки, которую я удочерил. Это не повод превращать ее в то, что я видел.

 

Ей было страшно и больно. И ей никто не мог помочь. Животное было сильнее, и она понимала это, когда боролась. Я надавил себе на шею так сильно, как я мог. У меня заболела голова. Я задержал дыхание и стал давить еще сильнее, прислушиваясь к ощущениям. Вспомнился отрывок из фильма «Престиж», когда инженер, стараясь обмануть Роберта Энджера, рассказывал о воспоминаниях тонущего моряка. И я изо всех сил пытался представить, что не могу вдохнуть. Я был похож на умалишенного, и мне показалось, что я передразниваю смерть Ренни и возненавидел себя. Я позвонил детективу.

- Мистер Девенпорт, работы ведутся, он точно в городе. Мы пока не определили, кто он, но я уверен, он из местных уличных банд. Обычная шпана, медвежатник. Возможно, пацан. Мы найдем его.

 

Мне нужно сейчас! Перед глазами труп Ренни. Почему она? Почему ни какая-нибудь укуренная шлюха на трассе, почему ни наркоманка? Какого хера она, чем она так не угодила решалам сверху, почему не родила, почему не дожила до нормального, блядь, возраста?! Я начинал ненавидеть вселенную, ненавидеть всю их породу – Хелен, ее стариков за то, что они так предательски бросают. Все потому, что я не знал убийцы Ренни. Тогда мне вновь остро не хватало фото канадца, почему я так легковерно и наивно выбросил ее к чертям, я вновь хочу заглянуть в его мертвяцкие глаза… Это как доза.

 

Я не слежу за временем, не считаю часы, не бреюсь. В городской библиотеке прошу архивариуса поискать подшивку Crime News за девяносто третий год. Сажусь на твердый стул с запахом муниципальной поликлиники и представляю, о чем думала Ренни в свои последние минуты. Что она делала на кухне? Она паршиво готовила, наверное, делала себе горячий бутерброд в микроволновке или ела фрукты. Чудовище появилось в доме внезапно, она услышала звуки из комнаты, насторожилась, пошла к двери, и спросила: «Эштон»? И он появился в дверях. Он сначала испугался даже больше нее, ведь эти наркоманы-медвежатники паршивые трусы. Она смотрела ему в глаза, а он ей, девушка закричала, и он набросился на нее, неумело схватил за плечи и повалил на пол. Сначала он попытался зажать ей рот ладонями, но понял, что не справится, ведь Ренни была здоровой и сильной девушкой, она начала отбиваться, и тогда он схватил ее за горло. У них началась борьба, Ренни старалась, она честно сделала все возможное, чтобы выжить: отбивалась, брыкалась, царапала лицо, скидывала предметы на пол, пыталась кричать, но, конечно же, он оказался физически сильнее. Самое ужасное, это то, что вскоре ее движения уже никак не мешали ему ее убивать. Она извивалась как змея, но не оказывала сопротивление, и уже ничем не могла помочь себе. Такую позу и выражение лица она приняла еще живой, ведь смерть – это стоп-кадр жизни. Остается только гадать, что она чувствовала, потеряв контроль над телом.

 

Я проворачиваю сцены смерти Ренни в разных вариациях. Снова и снова. Архивариус несет мне газеты. Но я уже не хочу смотреть на канадца. Мне нужен убийца Ренни, и никто другой.

 

Я пробираюсь во чрево городских трущоб, зажимая в руках дробовик. Пучеглазые негры держат меня на мушках. Я осматриваю их с ног до головы. Они не выстрелят. Мой взгляд гипнотизирует, не видели они прежде большего хищника чем я, и удав покажется им червяком в сравнении с моим переполненным ненавистью оскалом. Я сканирую каждую тварь. Заглядываю в пустоты душ сутенеров, наркоманов, воров. Примеряю на глаз пулю в каждом них, но не подходит. Как принц с туфелькой я ищу только свою золушку, но нет, я чувствую, никто из них не убивал Ренни. Никоторые убивали людей пачками, некоторые насиловали детей, кто-то просто грабил. Я блуждал по лабиринтам городских гетто, входил в их жилища, осматривал подъезды, заглядывал в их охуевшие рыбьи глаза, словно делая зондирование их внутренностей. Никто из них не смел даже думать, что я стал похож на них. Даже если все они скинуться своей ненавистью к людям в одну яму, это будет лишь каплей в сравнении с моей океанической жаждой расправы над тем, кто убил Ренни Девенпорт.

Страницы:
1 2
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев 0