Воспитание Марины

В 1993 году я закончил кафедру клинической психиатрии факультета психологии Московского государственного университета (с красным дипломом, разумеется) и немедленно поступил в соответствующую аспирантуру. Начитавшись разных эротических изданий ("Крутой мен" и ему подобных), в качестве темы своей кандидатской диссертации я выбрал "Психологические аспекты порки: эротической, наказательной/воспитательной и медицинской". «Старую гвардию» факультета такая, пожалуй, даже скандальная тема поначалу шокировала, но на дворе были «лихие девяностые», а не «застойные семидесятые» и всяческий экстрим (в том числе, и психологический) уже прочно вошёл в моду, поэтому тему мне утвердили.

Неудивительно, что скандальность диссертационной темы (которую мне очень хотелось считать оригинальностью и неожиданностью) заметно повысила мою если не популярность, то уж точно известность не только на моей кафедре, но и на факультете психологии (и, наверное, даже во всём МГУ). Несомненно, даже во всём МГУ, поскольку однажды мне на кафедру позвонила аспирантка экономического факультета и предложила поделиться своим опытом «наказательной порки». Я, разумеется, согласился. Потом выяснилось, что это была только первая из многих десятков таких историй, которые мне предстояло выслушать. Причём не только в России.

Мы встретились в небольшом уютном итальянском кафе на Большой Никитской (за прошедшие с начала перестройки годы такие кафешки появились чуть ли не в каждом доме и чуть ли не на любой вкус). Марина оказалась стройной миловидной женщиной лет двадцати пяти или около того, изящно и стильно одетой, с безукоризненными манерами, безупречным макияжем и изящным каре тёмно-каштановых волос, которое ей очень шло.

Я заказал свой любимый американский маффин и капуччино стандартного размера, в очередной раз воздав хвалу монахам ордена капуцинов, которые в XVI веке изобрели этот божественный напиток (иногда мне кажется, что всё достойное внимания в этом грешном мире изобрели католические монахи). Марина же, явно внимательно следившая за своей с моей точки зрения просто идеальной фигурой, ограничилась свежевыжатым апельсиновым соком. После того, как мы удовлетворили свои гастрономические потребности, Марина вздохнула и приступила к изложению своей, на мой взгляд, довольно необычной истории.

- Я росла и воспитывалась в неполной семье. – осторожно начала моя собеседница. Своего отца я не знаю, поскольку… - она на мгновение запнулась – я стала, как это называется… плодом случайной связи…

Марина невесело улыбнулась.

«К сожалению, обычная история» - столь же невесело подумал я.

Аспирантка продолжила:

- Меня воспитывала, как это тоже сейчас говорят, мать-одиночка. Хотя… глупое это название. Нас же ведь было двое – я и мама. Первые двенадцать лет она меня даже пальцем не трогала, хотя некоторые её… нотации выводили меня из себя.

«Психологическое давление» - подумал я. «В экстремальных случаях переходящее в самый настоящий психологический террор. Неудивительно, что и дети, и жёны в таких случаях предпочитают боль физическую. Порку, то есть. Ибо боль физическая далеко не так неприятна, как боль психологическая. И проходит быстрее, как и физические синяки. А вот психологические раны могут причинять боль всю жизнь»

- А когда мне исполнилось двенадцать… - Марина ещё раз глубоко вздохнула – мама привела меня на кухню (все наши серьёзные разговоры почему-то происходили именно на кухне) и сообщила мне о том, что я нахожусь на пороге очень серьёзных перемен в моей жизни (через год я стану тинейджером со всеми вытекающими из этого очень и очень серьёзными последствиями) и поэтому она вынуждена предложить мне новый подход к моему воспитанию и вообще к нашим отношениям (до того, надо отметить, очень и очень близким).

- Предложить? – удивился я.

- Да, именно предложить – подтвердила моя собеседница. – Потому, что с самого раннего детства она давала мне практически во всех ситуациях право как минимум совещательного голоса. А то и решающего.

- Либеральная у вас мама – не удержался я от, наверное, не совсем уместного комментария.

- Скорее демократичная – вежливо поправила меня Марина. – Кроме того, учитывая радикальность предложенных перемен, думаю, что это было совершенно правильное решение.

- Я тоже так думаю – поддержал её я. Не будучи, впрочем, уверенным в том, что она нуждалась в такой поддержке, уж больно уверенной в себе и в правильности своих поступков и своей жизни выглядела моя собеседница.

- Мама сказала мне – продолжила Марина – что ей уже сейчас очень трудно контролировать меня (она очень много работала, чтобы обеспечить мне достойный уровень материального благосостояния) и она очень боится двух вещей. Во-первых, что я поддамся искушениям, количество которых в моей жизни в самое ближайшее время увеличится на порядок, что может крепко испортить мне жизнь и, во-вторых, что мы начнём отдаляться друг от друга и довольно быстро можем стать друг для друга совершенно чужими людьми.

«Правильная мама» - подумал я. «Уважаю. Заранее беспокоится о самых важных вопросах. А вот подавляющее большинство мам (да и отцов) об этом даже не задумываются… пока не становится уже слишком поздно и ничего нельзя поправить. Или, по крайней мере, чрезвычайно сложно»

- Чтобы избежать этого, мама предложила… - аспирантка запнулась -… меня регулярно пороть.

«Не сказал бы, чтобы это было совсем уж неожиданное решение» - подумал я. «Любопытно, как она предложила его реализовать»

- Она предложила… - Марина снова запнулась – чтобы я… каждую неделю сообщала ей о своих… неправильных поступках, искушениях, которым я поддалась, после чего… мы вместе определим, какое наказание… то есть, сколько ударов я заслужила, и… она меня выпорет. Ну, и конечно, если она меня поймает на чём-нибудь нехорошем… вранье, например, то я буду выпорота немедленно и в соответствии с масштабами прегрешения. Причём… пороть она меня будет настолько сильно, чтобы мне было очень больно с тем, чтобы перенесённая боль помогала мне как можно дольше сопротивляться искушениям и воздерживаться он неправедных поступков…

Моя собеседница замолчала. Затем неожиданно обеспокоено спросила:

- А что Вы об этом думаете? Как психолог? Это было правильное решение?

«Так вот зачем она хотела со мной встретиться» - неожиданно понял я, несколько даже обрадованный, что моё довольно циничное отношение к женщинам получило подтверждение (я считал, что каждая женщина в первую очередь думает о себе и о своих интересах… впрочем, и во вторую, и в третью, и в четвёртую).

- Сложно сказать – честно ответил я. Ибо к тому времени моё мнение по вопросу телесных наказаний детей в семье ещё не сформировалось. – Логика Вашей мамы мне понятна и основана на весьма эффективных и давно используемых психологических технологиях.

Беспокойство Марины заметно уменьшилось. Я продолжил.

- Подобные ритуалы – почти как между исповедующимся грешником и исповедующим его – или её – священником действительно способствуют формированию устойчивых и близких эмоциональных отношений… разумеется, если исповедь искренна, а наказание (епитимья по-церковному) справедливо и осуществляется с любовью.

- С этим у нас никогда проблем не было – заверила меня аспирантка.

- Если обратиться к истории христианства, в первую очередь, католичества, то можно легко заметить, что флагелляция (порка, то есть); в первую очередь, самофлагелляция, в течение столетий была широко распространённым и важным средством борьбы с искушениями и удержания себя на «пути истинном». Причём в качестве как собственно наказания за проступки («после того» или ex post), так и в качестве средства борьбы с искушениями («до того» или ex ante).

- Профилактическая порка? – улыбнулась Марина

- Вы и об этом договаривались? – удивился я

- Нет, об этом мы не договаривались… - задумчиво произнесла моя собеседница. – Хотя… несколько раз мне пришлось об этом просить маму…

- И? – вырвалось у меня. О чём я немедленно пожалел.

- Вы хотите детали? Это был не вопрос – это было утверждение.

Я счёл за благо промолчать. Хотя это ничего не изменило.

- Извольте – вздохнула Марина. – Я пришла к маме… мне тогда было… шестнадцать лет, по-моему и я просто очень, ну очень хотела переспать со своим одноклассником. Тем более, что он тоже явно меня хотел. И тоже очень. Но я твёрдо решила, что пойду под венец девственницей…

«Правильное решение» - подумал я. Моё уважение к Марине, и без того немалое, поднялось ещё на несколько пунктов.

- И что Вы сделали? – не без любопытства спросил я

Аспирантка несколько неодобрительно посмотрела на меня, очевидно, решив, что я редкостный кобель. Нельзя сказать, что она была уж очень далека от истины.

Но, тем не менее, ответила.

- Пришла к маме, честно обо всём рассказала. Мы подумали, поискали наиболее эффективный вариант борьбы с этим искушением…

«Точнее, с демоническим наваждением» - подумал я. «Коим является любая безумная страсть»

- … и пришли к выводу, что мне нужна хорошая, качественная порка. Долгая, сильная и очень болезненная (чтобы болью выбить из меня это дьявольское искушение). Я разделась догола (меня всегда пороли голой – для усиления эмоционального воздействия), легла на лавку (у нас к тому времени уже давно была очень удобная раскладная скамья). Мама привязала меня и начала пороть. Порола сильно, долго и очень больно. Чтобы не пугать соседей, мы пользовались кляпом… да и для меня это было лучше – иначе бы я, наверное, все голосовые связки сорвала криком. Так было больно.

- А чем порола? – заинтересованно спросил я (немалую часть моей диссертации должно было занять описание физиологических и психологических реакций человека на различные инструменты флагелляции)

- Первое время ремнём, а к тому времени мама уже научилась делать свои собственные дивайсы.

- Какие? – не унимался я.

- Плети, в основном – вздохнула Марина. – Однохвостые, двухвостые, пятихвостые… Ну, и кнуты.

- Кнуты? – удивился я

- Да, кнуты – подтвердила аспирантка. – Иногда меня мама порола кнутом. Длинным таким кнутом, метра полтора, наверное. Или около того. Как в стихотворении Некрасова…

Вчерашний день, часу в шестом

Зашёл я на Сенную

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую

Ни звука из её груди,

Лишь бич свистел, играя…

пронеслись в моей голове бессмертные некрасовские строки.

- Никаких звуков я тоже не издавала – улыбнулась Марина. – Но не потому, что могла терпеть; меня мама специально порола так, чтобы боль была почти нестерпимой…

- Для большего и более длительного «сдерживающего эффекта»? – предположил я.

- Именно так – кивнула головой моя собеседница. – Поэтому мне в рот мама вкладывала кляп…

- Шарик?

- Да, пластиковый шарик – снова кивнула головой Марина. – Который я сжимала зубами всё время порки.

- Неужели вас…

- Можно на «ты» - неожиданно разрешила аспирантка.

- Неужели тебя… старшеклассницу, мама порола кнутом? – удивлённо спросил я.

- Да нет, конечно. – улыбнулась моя собеседница. – Года два, то есть, примерно с 12 до 14 лет мама порола меня самым обычным ремнём от джинсов. Потом… потом я, уже наверное, слишком привыкла к ремню, поэтому достичь необходимого «воспитательного эффекта», не нанося сильных повреждений кожи уже стало затруднительно. Поэтому она стала делать плети. Так, чтобы можно было очень больно пороть, не только не повреждая кожу, но и вообще практически не оставляя следов на моём теле. На пятой точке, то есть.

- А кнут?

- Кнутом меня мама стала пороть позже, когда я уже училась в университете. Наша квартира – в сталинском доме, комнаты по двадцать пять квадратных метров.

- Есть где размахнуться – пробормотал я.

- Именно – кивнула Марина. – Мы прикрепили к стене два ряда колец – для моих запястий, локтей, талии, коленей и лодыжек… чтобы я не дёргалась, иначе можно промахнуться… с весьма неприятными последствиями.

«Обстоятельно» - подумал я. «И предусмотрительно. Заботливая мама».

- Обычно порка начиналась именно с кнута – продолжала аспирантка. – После определения размера наказания я раздевалась догола, снимала коврик, который закрывал кольца от взгляда наших гостей, подходила к кольцам, поднимала руки вверх и вытягивалась в струнку. Мама тщательно привязывала меня и наносила пять-десять ударов кнутом. Редко больше, потому, что… в общем, у меня было такое ощущение, что она порола меня не кнутом, а раскалённым железным прутом. Потом она меня отвязывала, я ложилась на лавку и получала оставшееся наказание уже другими, более мягкими дивайсами.

Вообще, мама старалась использовать разные инструменты для порки… ну и меняла частоту, ритм, силу ударов, сокращала время между сериями, чтобы у меня не уменьшалась чувствительность к боли. Точнее, чтобы я постоянно чувствовала достаточно сильную, почти нестерпимую боль. Ведь в этом весь смысл порки – наказание…, точнее, исправление болью. Она, кстати, в детстве и юности фехтование занималась. Та что и рука тяжёлая, и с точностью попадания никаких проблем нет.

Летом, когда по выходным мы выезжали на дачу, и мама несколько разнообразила наказания…

- Чем же? – осведомился я.

- Крапивой, в основном – вздохнула Марина. – Иногда я должна была на неё лечь и пролежать некоторое время; но чаще мама просто проводила солидным таким пуком крапивы по моему голому телу – так больнее. Это в дополнение к порке. Точнее, перед поркой.

Она рассказывала об это очень спокойно, с полной (теперь, после моих комментариев уже, пожалуй, окончательной) уверенностью в правильности, даже, пожалуй, праведности «мер физического воздействия», которые к ней применяла мама в течение, как выясняется, многих лет. И с огромной благодарностью и любовью к своей маме.

- Тебя пороли и после окончания школы?

- Меня мама порола до замужества – улыбнулась Марина. – Она перестала меня пороть примерно за пару недель до первой брачной ночи. Чтобы не смутить моего супруга.

- Меня и сейчас наказывают поркой – гордо улыбнулась она.

- Кто? – вырвалось у меня. Хотя, конечно же, я прекрасно знал ответ на этот вопрос.

- Муж, конечно – не менее гордо произнесла аспирантка.

Этого следовало ожидать. Не такая уж редкая ситуация.

- Давай я расскажу всё в хронологическом порядке – предложила Марина. – А то мы так целый день будем перескакивать с темы на тему.

Я согласно кивнул.

- Итак, мама сделала мне предложение о регулярной порке через неделю после того, как мне исполнилось двенадцать – возобновила своё повествование аспирантка – Я сразу же согласилась, потому что и сама думала о том, что в моём воспитании нужно что-то радикально менять.

- Правда – с улыбкой добавила она – я не думала, что настолько радикально.

«Да уж» - подумал я.

- Но мама сказала, что над таким предложением нужно очень серьёзно подумать и дала мне время до следующего вечера. Более того, я должна была дать своё согласие в письменном виде.

- В письменном виде? – удивился я

Вместо ответа Марина открыла изящную сумочку, достала небольшой листок бумаги, развернула его и протянула мне. Я с немалым удивлением прочитал:

Я, Ковалёва Марина, двенадцати лет, свободно, без какого-либо принуждения, даю своё согласие на получение от своей мамы, Ковалёвой Валентины Андреевны, регулярной порки, а также немедленной порки в случае совершения достаточно серьёзного проступка. Число ударов, которые я должна буду получить, мы будем определять с мамой совместно после еженедельного обсуждения моего поведения, а также в случае, если я буду уличена или добровольно сознаюсь в совершении проступка, заслуживающего немедленной порки.

Число и подпись

- Удивительно – только и мог сказать я, возвращая моей собеседнице этот действительно необыкновенный документ.

- Да – гордо подтвердила Марина, возвращая документ в сумочку. – Всё по-взрослому. Всё серьёзно.

- Ну вот – продолжила она – после того, как я подписала этот документ – разрешение на порку, то есть, осталось решить три вопроса. Во-первых, оголять ли мне только «пятую точку» или же раздеваться догола. Мы почти сразу решили, что лучше меня пороть полностью голой – для максимального усиления эмоционального воздействия. Во-вторых, привязывать меня или нет. Поскольку порка должна быть максимально болезненной, стало очевидно, что привязывать меня нужно. К счастью, на моей кровати было к чему привязывать. И, наконец, вопрос кляпа. Поскольку мне должно быть очень больно (иначе пропадает весь смысл порки), ясно, что кляп был нужен. Пока решили обойтись тряпкой, сделанной из старой майки. Потом мама попросила привезти специальный кляп своего знакомого, который не вылезал из заграницы и был неплохо знаком с тамошними секс-шопами.

После того, как эти вопросы были решены, мы решили не откладывать дело в долгий ящик и немедленно провести мою первую порку (тем более, что основания для этого были). Мама принесла два шарфа (она и потом никогда меня не привязывала верёвками, только шарфами – берегла мои запястья и лодыжки), тряпку для кляпа и ремень. Средней ширины ремень от своих джинсов – очень удобный, хорошо в руку ложится.

Я разделась догола… мама сначала была против, она считала, что мне нужно раздеваться только перед самой поркой, но я её убедила, что каяться мне тоже нужно голой – показывая тем самым свою покорность и открытость…

«Ничего себе мудрость… В двенадцать-то лет» - подумал я.

Марина продолжала:

- Встала на колени… не на пол; мама сняла с табуретки мягкое сидение и я встала на него. Не в качестве физического наказания (для этого у меня была пятая точка), а в качестве символа покорности. Руки завела за голову, смотрела в пол…

- Тебе было страшно? – спросил я

- Нет – улыбнулась моя собеседница. - В первый раз страшно не было. Было любопытно. Потому, что я ещё не знала, что такое серьёзная порка ремнём. Страшно было во все последующие разы – когда я уже знала, что меня ждёт.

- А стыдно не было?

- Нет – спокойно ответила Марина. Было понимание, что нагрешила и желание достойно принять заслуженное наказание. И больше не грешить… хотя я прекрасно понимала, что не грешить не удастся и что с этого дня регулярная сильная порка плюс изредка незапланированная порка станет постоянной и неотъемлемой частью моей жизни. И что мне нужно привыкать к тому, что как минимум раз в неделю мне придётся достойно терпеть очень сильную боль. Это, кстати, очень здорово закалило мой характер. Помимо всех прочих положительных результатов этой новой программы моего воспитания.

Постаралась максимально подробно вспомнить свои прегрешения за предыдущую неделю и наиболее важные – за последний месяц (мы договорились, что копать глубже – это уже перебор, а то меня так и до больницы засечь было можно). Мама предложила тридцать ударов ремнём. Я согласилась.

- Не многовато ли тридцать ударов для первого раза? – обеспокоено спросил я.

- Сколько заслужила, столько и получила – спокойно и уверенно ответила Марина. – Я с раннего детства была здоровой и крепкой девочкой, поэтому ни у меня, ни у мамы не было ни малейшего сомнения, что я без каких-либо нежелательных последствий перенесу эти тридцать ударов.

Она сделала паузу, вздохнула и продолжила:

- Я встала, подошла к кровати, легла на живот, вытянулась в струнку. Мама аккуратно связала мне ноги и руки шарфами и привязала их к кровати. Затем немного подумала, подложила мне под бёдра подушку, приподняв попу, чтобы было удобнее целиться. Затем, на всякий случай, взяла длинную бельевую верёвку и прижала с её помощью мою талию к подушке, чтобы у меня вообще не было возможности дёргаться и чтобы не попасть куда не надо.

- Было очень больно? – участливо спросил я.

- Очень – вздохнула Марина. – Мама подошла к моей порке очень ответственно и… наверное, правильно. Я тут почитала разные статьи про порку детей в семьях и поняла, что мало кто из родителей умеет пороть свои чада. Либо жалеть начинают и не бьют, а… массаж делают. Экстремальный, конечно, но массаж. А не порку. Либо, наоборот, бьют со всей злости. И со всей дурацкой мочи.

- А твоя мама…

- А моя мама чётко поняла свою задачу. Нанести мне тридцать ударов ремнём, чтобы причинить мне максимально сильную боль, которую я только смогу вытерпеть и при этом оставить как можно меньше следов. Ну, и здоровью, конечно, не повредить.

- Непростая задача…

- Непростая – согласилась Марина. – Но мама блестяще с ней справилась. – Первые десять ударов приноравливалась, а потом… у меня было ощущение, что меня поливали крутым кипятком – так было больно.

- Она перерывы делала?

- Практически нет – снова вздохнула аспирантка. – Только чтобы я смогла вздохнуть полной грудью. Секунд десять-пятнадцать, не больше. Пять ударов – пауза; ещё пять – пауза; десять –пауза. И последние десять. Чем дальше, тем сильнее и чаще, чтобы тело не успело привыкнуть и боль не ослабла. И чтобы боль разливалась по всему телу. Последний удар был вообще самым сильным – у меня в голове словно шаровая молния взорвалась.

- И как ты это воспринимала? Не злилась? На маму, что так тебя порет, на себя, что подписалась на это?

- Нет – спокойно и уверенно ответила Марина. – Не злилась. Наоборот, несмотря на просто жуткую боль, у меня было ощущение правильности и того, что мама со мной делает и того, как она это делает. Что я должна лежать на кровати обнажённая и обездвиженная, а мама должна меня пороть. Очень сильно и очень больно. И ещё чувство благодарности маме. Потому, что я прекрасно понимала, что она это делает не для себя, а для меня и ради меня. Из огромной любви ко мне и ради моего… счастья. И ещё у меня было какое-то странное ощущение душевного покоя, внутренней чистоты… Впрочем неудивительно – говорят же «телу страдание – душе очищение»…

Страницы:
1 2
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев 1

Анонимка
Анонимка 5 августа 2014 20:50
Бред больного воображения. Не верю, что данная история могла произойти в реальности