Буква Р на правой щеке

Нэнси Коллманн, профессор Стэнфордского университета (США)

 

    Цель этой статьи — прояснить, каким образом на протяжении XVII столетия уголовные суды и законодательство Московского государства использовали телесные увечья и, шире, любую физическую маркировку человеческого тела1. Мы увидим, что эта практика крайне редко применялась до второй половины XVII века, а к концу столетия приобрела новые очертания, связанные с изменением понимания государством терминов «преступник» и «наказание».


    Итак, телесные увечья как вид наказания упоминаются, но почти не используются вплоть до начала XVII столетия. Двинская грамота 1397 года, например, предусматривала клеймление преступников, но не объясняла, в чём оно должно заключаться. В любом случае она так и не вступила в действие. Церковный кодекс рубежа XV—XVI веков, Правосудие митрополичье, опираясь на византийский светский закон, содержит упоминания об «отсечении членов» убийце, но на светское законодательство эта норма не распространялась2. Ни в грамоте на Белоозеро 1488 года, ни в Судебниках 1497, 1550 и 1589 годов телесные увечья как мера наказания не встречаются. Появились они в законодательстве Московской Руси в Медынском губном наказе 1555 года. Там за повторную кражу (татьбу) предусматривалось лишение преступника руки, причём, какой именно, не оговаривалось3. Здесь мы уже видим использование важного принципа рецидивизма — если преступление совершается не в первый раз, то и наказание за него более суровое, — который и дальше будет фигурировать в подобных делах. Данный портал https://prostitutkitolyattiintim.info приветствует всех любителей многогранного секса! Ознакомьтесь с размещёнными анкетами женщин.


    Не так уж много уголовных дел сохранилось за столетие, прошедшее с момента вступления в силу этого кодекса. Те же, что до нас дошли, позволяют сделать вывод о вольной трактовке судебными инстанциями норм наказа 1555 года. В то время как кодекс предусматривал нанесение увечий за повторную татьбу, в 1613 году на Белоозере к этому наказанию был приговорён преступник, обвинённый в убийстве. Судебники 1550 и 1589 годов за убийство устанавливали смертную казнь, но в данном случае преступник был приговорён к отсечению руки (какой именно — неизвестно) и битью кнутом. В конце концов, суд проявил милость и отменил первую часть наказания4. Подобные проявления милости были довольно частыми в судебной практике Московской Руси5. К сходному наказанию — отсечению руки, в данном случае левой — приговорён был в Тобольске в 1644 году ещё один преступник, также обвинённый в убийстве6.


    К моменту составления в 1649 году Соборного уложения телесные увечья были уже распространённым видом наказания в уголовном праве. Можно выделить две их символические формы. Многие статьи уложения предполагали увечье именно той части тела, которая непосредственно «принимала участие» в преступлении. Зачастую это вело к значительному ограничению физических возможностей преступника. Уложение, например, приговаривало к отсечению руки (без указания, какой именно) всякого, кто в присутствии царя ранит кого-то или «вымет на кого оружье» или совершит кражу из дворца (гл. 3, ст. 4, 5, 9). Примеры тут можно продолжать. Уложение вообще придерживалось принципа, согласно которому всякий, кто нанёс другому какое-то увечье, должен и сам в качестве наказания пострадать от такого же увечья (гл. 22, ст. 10)7.


    При этом Уложение 1649 года предусматривало и другие, менее суровые увечья. Их цель скорее оставить на теле преступника некий знак. Так, предусматривалось отсечение левого уха для тех, кто впервые был осуждён за татьбу или разбой и приговорён к ссылке, и отсечение правого уха для уличённых в этом преступлении повторно (гл. 21, ст. 9—10, 16, 90). Специально оговаривалось, что, если такой человек появится в какой-нибудь общине без документов, позволяющих ему свободное перемещение, он должен быть тут же арестован (гл. 21, ст. 19).


    Здесь мы вновь видим в действии принцип рецидивизма: нанесение увечий различным частям тела — сперва левому уху, а затем и правому — позволяет указать на криминальное прошлое и упрощает идентификацию его как потенциального преступника в будущем. В то же самое время отсечение уха незначительно ограничивало физические возможности преступника. Закон применялся уже в 1650 году, когда к урезанию уха приговорили человека, обвинённого в разбое8.


    В XVII веке смертная казнь использовалась всё реже, на смену ей пришла система ссылок. Это, в свою очередь, делало более актуальной проблему сохранения трудоспособности преступников. Как следствие, применяемые судами телесные увечья стали менее жестокими, хотя говорить о каком-то последовательном курсе в этом отношении не приходится. Указ 1653 года, например, предусматривал замену смертной казни ссылкой и использование телесных увечий именно для «маркировки» преступников. Он освобождал всех приговорённых к смертной казни от высшей меры наказания с заменой её на битьё кнутом, отсечение одного пальца на левой руке и ссылкой на окраины страны. Левая рука могла быть выбрана здесь из-за «тёмного» характера левой стороны или из-за того, что большая часть работ делалась рукой правой. Указ предполагал смертную казнь для ссыльных, повторно уличённых в разбое; их увечная левая рука становилась доказательством криминального прошлого9.


    В других случаях ссылка также сопрягалась с телесными увечьями: указ от февраля 1657 года приговаривал к отсечению ушей и ссылке виновных в непредумышленном убийстве, а указ 1660 года для крестьян, уличённых в незаконном винокурении, предусматривал отсечение обеих рук и ссылку в Сибирь10. Как видим, последовательность в законодательстве отсутствовала: отсечение ушей не могло значительно сказаться на рабочей силе преступника, чего явно нельзя сказать об отсечении рук.
    Джон Кип называет 1660-е годы «вершиной» жестокости в законодательстве, однако большинство суровых постановлений этого времени просуществовали не слишком долго. Указ 1661 года заменял фальшивомонетчикам смертную казнь отсечением левой руки и обеих ног. За меньшие формы подлога он предполагал целую шкалу наказаний, от отсечения всей левой руки до лишения преступника пальцев на ней. В мае 1663 года это ужасное наказание — отсечение обеих ног и левой руки — было вновь подтверждено, на этот раз для уличённых в повторных татьбе и разбое. Предполагалось так же вывешивать отрубленные конечности на деревьях близ больших дорог, а рядом помещать описания наказанного преступления, «чтоб всяких чинов люди то их воровство ведали»11.
    Но уже вскоре законодателями была предпринята попытка, пусть и не последовательная, упразднить эти жестокие меры. В 1666 году указ 1663-го был изменён: смертную казнь восстановили; отныне татьба и разбой карались повешением, а убийство отсечением головы12.
    Нормы Новоуказных уголовных статей 1669 года вступили в противоречие с этой тенденцией и способствовали усилению жестокости в русском законодательстве. Если по Уложению 1649 года первая татьба, например, каралась отсечением левого уха (гл. 21, ст. 9), то статьи 1669 года заменяли это двумя малыми пальцами левой руки (ст. 8). В то время как уложение предусматривало за повторную татьбу отсечение другого (правого) уха (гл. 21, ст. 10), статьи устанавливали отсечение левой руки до запястья (ст. 9), что, конечно, было более болезненным для преступника. За такое серьёзное для той эпохи преступление, как кража из церкви, Соборное уложение предписывало смертную казнь (гл. 21, ст. 14), а статьи 1669 года вводили меру указа 1663-го: лишение преступника левой руки и правой ноги (ст. 12)13.


    Законы предусматривали различные виды наказаний, и в 1670-е годы суды прибегали к самым разным формам телесных увечий. В деле 1671 года о первой татьбе обвиняемый был приговорён к битью кнутом и отсечению «двух малых пальцев левой руки до первого сустава», сообразно статьям 1669 года. Более суровое наказание мы видим в деле 1676 года о краже таможенного имущества и икон, когда, следуя правилам 1669 года, преступника приговорили к отсечению руки и ноги. В Новоуказных статьях наказание это предполагалось за повторное преступление, но в данном случае суд счёл вправе применить его из-за особой тяжести проступка.


    В другом случае 1676 года дело о первой татьбе было передано центральному суду, которому уже и следовало решать, приговорить ли каждого из преступников к отсечению левого уха (по Уложению 1649 года) или к лишению двух пальцев на левой руке (по статьям 1669-го), бить кнутом и отправить в ссылку. Суд выбрал нормы 1669 года. Но, в конце концов, жестокой расправы не последовало: обвинённые счастливо избежали увечий и кнута, правда, в ссылку всё же отправились14. Здесь мы вновь встречаем проявление милосердия по отношению к уголовным преступникам.


    В конце 1670-х — в 1680-х годах суды всё ещё использовали в качестве меры наказания телесные увечья, но уже приближались к осознанию необходимости сохранять у преступников необходимые для работы физические кондиции. В некоторых случаях увечья отменялись совсем, в других — запрещалась излишняя жестокость. Указ от сентября 1679 года, например, предусматривал для совершивших серьёзные преступления замену отсечения рук и ног ссылкой вместе с семьёй в Сибирь. Точно так же указ 1680 года заменял отсечение «рук, ног и двух пальцев» вечной ссылкой в Сибирь для тех, кто обвинялся в первой или повторной татьбе15.


    Однако в то же самое время многие законы всё ещё предусматривали физические увечья для «маркировки» преступников. Скажем, указ 1682 года даже ужесточил нормы 1669-го за совершённое в первый раз преступление: теперь к урезанию левого уха добавлялись ещё отсечение двух пальцев на левой руке, битьё кнутом и вечная ссылка в Сибирь вместе с семьёй. Каким бы ни было это установление жестоким, стоит признать, что при этом ни потеря уха, ни лишение двух пальцев не сказывались серьёзно на дееспособности преступника. Указ от марта 1683 года вновь ограничил использование увечий: вместо отсечения пальцев теперь предусматривалось только лишь урезание ушей16.


    Серьёзный шаг к более символическому использованию «маркировки» человеческого тела был сделан при Петре Великом. Первый русский император заменил смертную казнь за простые преступления ссылкой на принудительные работы: в Санкт-Петербург, Азов, Сибирь, на верфи и заводы. Следуя существовавшему в Московской Руси законодательству, он подтвердил правило, по которому некая «маркировка» должна была помогать идентифицировать преступника, но «маркировкой» этой сделал не физическое увечье, а клеймо, наносимое на лицо.


    Подобный вид наказания существовал и прежде: по указу 1637 года татям и разбойникам, уличённым в преступлениях мелкой и средней тяжести, на щеках следовало выжигать буквы. Разбойникам: «Р» на правой щеке, «З» на лбу и «Б» на левой щеке, а татям: на правой щеке «Т», на лбу «А» и на левой щеке — «Ж». Итак, всякий, кто смотрел на преступника, мог прочесть о его преступлении. Любопытно отметить, что в этом случае наказание не имело целью создать «другого», так как виновные в незначительных преступлениях в итоге всё же возвращались в свои общины, а не отправлялись в ссылку. Важно было просто «маркировать» человека с тем, чтобы впоследствии проще отслеживать его поведение. Другой указ 1637 года приговаривал фальшивомонетчиков к клеймению раскалённым железом. На щеке (какой именно, не оговаривалось) им следовало выжигать слово «вор», так, чтобы каждый мог узнать об их преступлении17.


    Интересные с семиотической точки зрения, эти указы 1637 года почти не использовались в московской практике XVII века. Нанесение клейма на лицо преступникам почти не упоминалось в допетровское время. Применяли эту меру к участникам Медного бунта 1662 года: на лицах у них выжигали букву «Б» — бунтовщик. Но широкое распространение норма эта получила только в 1690-е годы. Указ 1691 года явно дал новое направление судебной практике: теперь те, кто был приговорён к смертной казне, с заменой её в последствии на отсечение ушей или пальцев, ссылались в Сибирь с выжженной на левой щеке буквой «В» — вор; так, чтобы в случае побега найти их не составило труда.
    Указ 1692 года предусматривал для бежавших из ссылки преступников, уже носящих одно клеймо, повторное клеймение. На правой щеке им должны были выжигать букву «Р» — разбойник и затем возвращать на место ссылки. Если же преступник бежал во второй раз, двух букв было уже достаточно для его казни. Так клеймение стало использоваться для выявления рецидивистов18.


    С этого момента правительство Петра I всё чаще прибегало не столько к телесным увечьям, лишавшим преступников трудоспособности, сколько к клеймению, помогавшему легко их идентифицировать. Практика «маркировки» преступников отдельными буквами или даже целыми словами, указывающими на их преступления, существовала в России вплоть до середины XIX века19.


    Эти изменения в юридической практике выстраиваются в любопытную семиотическую арку, во многом параллельную модели «дисциплинарного государства», предложенной Мишелем Фуко: стараясь поставить под свой контроль общество, государства раннего Нового времени пользовались внутренними ценностями и двигались от публичных демонстраций откровенной жестокости к более символическим формам наказания20.


    В Московской Руси законы изначально были жестокими — они предполагали отсечение рук и ног. К концу XVII столетия нанесение телесных увечий приобрело более символическое значение, ведь лишение преступника конечностей было чревато потерей им трудоспособности. Петровская модель пошла ещё дальше: клеймо на лице помогало опознать преступника, где бы он ни оказался, а буквы или слова делали возможным для окружающих «прочесть» его преступление. Едва ли менее жестокая, модель эта тем не менее чётко выразила болезненные противоречия, сопровождавшие переход России к Новому времени.

 


    Перевод Виталия Ананьева

 

    Примечания

1. О клеймении в послепетровский период см. моё большое эссе: Kollmann N. Marking the Body in Early Modern Judicial Punishment»//Harvard Ukrainian Studies. Vol. 28. 2006. О жестокости наказаний: Рогов В. А. История уголовного права, террора и репрессий в Русском государстве XV—XVII вв. М. 1995; Анисимов Е. В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М. 1999; Он же. Русская пытка. Политический сыск в России XVIII в. СПб. 2004.


    2. Российское законодательство Х—ХХ веков. Т. 2. М. 1985. С. 181 (ст. 5); Правосудие митрополичье//Памятники русского права (далее ПРП). Т. 3. М. 1955. С. 427. (ст. 12).
    3. 1555 г.: ПРП. Т. 4. М. 1956. С. 184. (ст. 11), или: Российское законодательство Х—ХХ веков. Т. 2. М. 1985. С. 222. Повторяется и в кодексе начала XVII в.: ПРП. Т. 5. М. 1959. С. 197. (ст. 39).
    4. 1613 г.: РГАДА. Ф. 1107. Оп. 1. Д. 19.
    5. Об этом см. моё эссе: Kollmann N. The Quality of Mercy in Early Modern Legal Practice//Kritika. 2006. Vol. 7 № 1. Р. 5—22.
    6. 1644 г.: Убойственные дела//ЧОИДР. 1909. Кн. 4. С. 3.
    7. Российское законодательство Х—ХХ веков. Т. 3. М. 1985. Подобные случаи см. также: гл. 7, ст. 29; гл. 10, ст. 12, 106, 199, 251; гл. 22, ст. 8.
    8. 1650 г.: РГАДА. Ф. 210 (Севский стол), № 147. Л. 227—230.
    9. 1653 г.: Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). Т.1. СПб. 1830. № 105. О символическом значении левой стороны см: Ryan W. F. The Bathhouse at Midnight. An Historical Survey of Magic and Divination in Russia. University Park. Penn. 1999. Р. 54—55. (Рус. пер.: Райан В. Баня в полночь: Исторический обзор магии и гаданий в России. М. 2006).
    10. 1657 г.: ПСЗРИ. Т.1. № 203; 1660 г.: ПСЗРИ. Т.1. № 285.
    11. Keep J. L. H. Bandits and the Law in Muscovy//Slavonic and East European Review. Vol. 35. № 84 (Dec. 1956). P. 213; Акты исторические. Т. 1. СПб. 1841. № 158. Часть этих законов была подтверждена в 1672 г.: ПСЗРИ. Т. 1. № 150. ПСЗРИ. Т. 1. № 334.
    12. 1666 г.: ПСЗ. Т. 1. № 383.
    13. 1669 г.: ПРП. Т. 7. М. 1963.
    14. 1671 г.: АЮБ. Т. 2. СПб. 1884. № 245. Стб. 745—746. 1676. О татьбе см.: РГАДА. Ф. 210 (Севский стол). № 294. Л. 311—330. О краже икон в 1676 г.: РГАДА. Ф. 210 (Севский стол). № 294. Л. 182—212.
    15. 1679 г.: ПСЗРИ. Т. 2. № 772. 17 ноября 1680 г.: ПСЗРИ. Т. 2. № 846.
    16. 28 ноября 1682 г.: ПСЗРИ. Т. 2. № 970. 1683 г.: ПСЗРИ. Т. 2. №1004.
    17. О буквах, 1637 г.: ПРП. Т. 5. С. 223—224. 1637 г., термин «вор»: ААЭ. Т.3. СПб. 1836. № 266.
    18. 1662 г.: Тимофеев А. Г. История телесных наказаний в русском праве. СПб. 1897. С. 147. 1691 г.: ПСЗРИ. Т. 3. № 1404. 1692 г.: ПСЗРИ. Т. 3. № 1430.
    19. О дальнейшем развитии этой практики см.: Kollmann N. Marking the Body…; а так же: Schrader A. M. Languages of the Lash. Corporal Punishment and Identity in Imperial Russia. De Kalb. 2002. Chap. 4.
    20. Foucault M. Discipline and Punish. The Birth of the Prison. New York. 1979 (рус. пер.: Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М. 1999); Spierenburg P. The Spectacle of Suffering: Executions and the Evolution of Repression. Cambridge. 1984; Dülmen R. Theatre of Horror: Crime and Punishment in Early Modern Germany. Cambridge. 1990.

 

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев 0