Соблазнительное происшествие

 Отображение истории Тарквиния и Лукреции в европейском изобразительном искусстве
XV – XX веков

 

Автор: В.Владимиров

 

Перечитывая “Лукрецию”, довольно слабую поэму Шекспира, я подумал: что если б Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию? быть может, это охладило б его предприимчивость, и он со стыдом принужден был отступить? Лукреция б не зарезалась, Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те.
Итак, республикою, консулами, диктаторами, Катонами, Кесарем мы обязаны соблазнительному происшествию, подобному тому, которое случилось недавно в моем соседстве, в Новоржевском уезде.
Александр Пушкин


…Лукреция лежит, не протестуя:
Как жертва добродетели, она
Глазам бесстыдным в жертву отдана.
Уильям Шекспир


Смерть прекрасной женщины, вне всякого сомнения, является наиболее поэтическим предметом на свете.
Эдгар Аллан По


ВВЕДЕНИЕ
И вот, когда его старший сын учинил насилие над Лукрецией, дочерью Триципитина и женой Коллатина, а целомудренная и знатная женщина, после такого оскорбления, сама покарала себя смертью, то Луций Брут, муж выдающегося ума и храбрости, сбросил с граждан это несправедливое ярмо жестокого рабства.
Цицерон. Диалоги.

Изнасилование, или поругание (так, «на старинный лад», пишут искусствоведы) сыном царя Тарквиния Секстом добродетельной римской матроны Лукреции, ее самоубийство на глазах мужа и отца, – события, которые привели к свержению диктатуры Тарквиниев и установлению Римской Республики, за прошедшие с той поры два с половиной тысячелетия многократно служили сюжетом произведений литерату-ры и искусства.


«Судьба несчастной Лукреции»  , вдохновенно изложенная Титом Ливием в первой книге его «Истории Рима», и подкрепленная поэтическим талантом Овидия в «Фастах», находила свое воплощение и в поэзии, и в драматургии, и в музыке, – но чаще всего – в изобразительном искусстве.


Из многочисленного пантеона античных богинь и божественных возлюбленных по частоте обраще-ния художников к ее образу, Лукреция хоть и уступает Венере или Диане, но значительно опережает, на-пример, Данаю, Леду или Антиопу, а среди героинь античной истории конкуренцию ей может составить только великая Клеопатра 2 , при том, что жизнь египетской царицы была полна множества как величественных, так и отвратительных эпизодов, а жизнь нашей героини самые подробные лексиконы вмещают не более чем в пять строк.
Имя Лукреции 3 стало символом поруганной, но не опороченной добродетели, равно как и имя ее насильника Секста Тарквиния навсегда стало олицетворением похоти 4 .
Но как это часто бывает со «звездами», за свою многовековую историю Лукреция знала и время чрезвычайной популярности, и почти полного забвения. Одни великие художники неоднократно посвяща-ли ей свой талант, другие, – не менее великие, словно вообще не знали об ее существовании.
Мной было изучено более 600 картин, гравюр, рисунков, скульптур, произведений прикладного искусства, отображающих тот или иной эпизод «соблазнительного происшествия». Хотя определенное коли-чество произведений, в силу своей недоступности, оказалось за пределами этого исследования, можно сказать, что бОльшая часть «Лукрецианы» (хотя, увы, не всегда в достаточно качественных репродукциях), стала мне известна.
Поскольку предметом настоящего очерка является «отображение истории Тарквиния и Лукреции в изобразительном искусстве», то о воплощениях ее в иных искусствах будет сказано лишь в той мере, кото-рая необходима для освещения основного вопроса.
Для того чтобы читатели, не имеющие у себя под рукой книг Ливия или Овидия или, на худой конец, «довольно слабой поэмы Шекспира» 5 смогли получить представление о событиях происходивших в 509 год до Рождества Христова, ниже приведен фрагмент из «Истории Рима от основания города» Тита Ливия, которую принято считать первоисточником легенды о Лукреции-римлянке.

57 (4) … в лагерях, как водится при войне более долгой, нежели жестокой, допускались довольно свободные отлучки, больше для начальников, правда, чем для воинов.

(5) Царские сыновья меж тем проводили праздное время в своем кругу, в пирах и попойках.

(6) Случайно, когда они пили у Секста Тарквиния, где обедал и Тарквиний Коллатин, сын Эгерия, разговор заходит о женах и каждый хвалит свою сверх меры.

(7) Тогда в пылу спора Коллатин и говорит: к чему, мол, слова - всего ведь несколько часов, и можно убедиться, сколь выше прочих его Лукреция. "Отчего ж, если мы молоды и бодры, не вскочить нам тотчас на коней и не посмотреть своими глазами, каковы наши жены? Неожиданный приезд мужа покажет это любому из нас лучше всего".

(8) Подогретые вином, все в ответ: "Едем!" И во весь опор унеслись в Рим. Прискакав туда в сгущавшихся сумерках,

(9) они двинулись дальше в Коллацию, где поздней ночью застали Лукрецию за прядением шерсти. Совсем не похожая на царских невесток, которых нашли проводящими время на пышном пиру среди сверстниц, сидела она посреди покоя в кругу прислужниц, работавших при огне. В состязании жен первенство осталось за Лукрецией.

(10) Приехавшие муж и Тарквинии находят радушный прием: победивший в споре супруг дружески приглашает к себе царских сыновей. Тут-то и ох-ватывает Секста Тарквиния грязное желанье насилием обесчестить Лукрецию. И красота возбуждает его, и несомненная добродетель.

(11) Но пока что, после ночного своего развлечения, молодежь возвращается в лагерь.


58. (1) Несколько дней спустя втайне от Коллатина Секст Тарквиний с единственным спутником прибыл в Коллацию. (2) Он был радушно принят не подозревавшими о его замыслах хозяевами; после обеда его проводили в спальню для гостей, но, едва показалось ему, что вокруг достаточно тихо и все спят, он, распаленный страстью, входит с обнаженным мечом к спящей Лукреции и, придавив ее грудь левой рукой, говорит: "Молчи, Лукреция, я Секст Тарквиний, в руке моей меч, умрешь, если крикнешь". (3) В трепете освобождаясь от сна, женщина видит: помощи нет, рядом - грозящая смерть; а Тарквиний начинает объ-ясняться в любви, уговаривать, с мольбами мешает угрозы, со всех сторон ищет доступа в женскую душу.

(4) Видя, что Лукреция непреклонна, что ее не поколебать даже страхом смерти, он, чтобы устрашить ее еще сильнее, пригрозил ей позором: к ней-де, мертвой, в постель он подбросит, прирезав, нагого раба - пусть говорят, что она убита в грязном прелюбодеянии.

(5) Этой ужасной угрозой он одолел ее непреклон-ное целомудрие. Похоть как будто бы одержала верх, и Тарквиний вышел, упоенный победой над женской честью. Лукреция, сокрушенная горем, посылает вестников в Рим к отцу и в Ардею к мужу, чтобы прибы-ли с немногими верными друзьями: есть нужда в них, пусть поторопятся, случилось страшное дело.

(6) Спурий Лукреций прибывает с Публием Валерием, сыном Волезия, Коллатин - с Луцием Юнием Брутом - случайно вместе с ним возвращался он в Рим, когда был встречен вестником. Лукрецию они застают в спальне, сокрушенную горем.

(7) При виде своих на глазах женщины выступают слезы; на вопрос мужа: "Хорошо ли живешь?" - она отвечает: "Как нельзя хуже. Что хорошего остается в женщине с потерею целомудрия? Следы чужого мужчины на ложе твоем, Коллатин; впрочем, тело одно подверглось позору - душа невинна, да будет мне свидетелем смерть. Но поклянитесь друг другу, что не останется прелюбодей без возмездия.

(8) Секст Тарквиний - вот кто прошлою ночью вошел гостем, а оказался врагом; вооружен-ный, насильем похитил он здесь гибельную для меня, но и для него - если вы мужчины - усладу".

(9) Все по порядку клянутся, утешают отчаявшуюся, отводя обвинение от жертвы насилия, обвиняя преступника: грешит мысль - не тело, у кого не было умысла, нету на том и вины.

(10) "Вам, - отвечает она, - рассудить, что причитается ему, а себя я, хоть в грехе не виню, от кары не освобождаю; и пусть никакой распутнице пример Лукреции не сохранит жизни!".

(11) Под одеждою у нее был спрятан нож, вонзив его себе в сердце, налегает она на нож и падает мертвой. Громко взывают к ней муж и отец.
59. (1) Пока те предавались скорби, Брут, держа пред собою вытащенный из тела Лукреции окро-вавленный нож, говорит: "Этою чистейшею прежде, до царского преступления, кровью клянусь - и вас, боги, беру в свидетели, - что отныне огнем, мечом, чем только сумею, буду преследовать Луция Тарквиния с его преступной супругой и всем потомством, что не потерплю ни их, ни кого другого на царстве в Риме".

(2) Затем он передает нож Коллатину, потом Лукрецию и Валерию, которые оцепенели, недоумевая, откуда это в Брутовой груди незнаемый прежде дух. Они повторяют слова клятвы, и общая скорбь обращается в гнев, а Брут, призывающий всех немедленно идти войною на царскую власть, становится вождем.

(3) Тело Лукреции выносят из дома на площадь и собирают народ, привлеченный, как водится, новостью, и неслыханной, и возмутительной.

(4) Каждый, как умеет, жалуется на преступное насилье царей. Все взволнованы и скорбью отца, и словами Брута, который порицает слезы и праздные сетованья и призыва-ет мужчин поднять, как подобает римлянам, оружие против тех, кто поступил как враг. […] И тут он произнес речь, выказавшую в нем дух и ум, совсем не такой, как до тех пор представлялось. Он говорил о самоуправстве и похоти Секста Тарквиния, о несказанно чудовищном поруганье Лукреции и ее жалостной гибели, об отцовской скорби Триципитина, для которого страшнее и прискорбнее смерти дочери была причина этой смерти.

(9) […] Упомянуто было и гнусное убийство царя Сервия Туллия, и дочь, переехавшая отцовское тело нечестивой своей колесницей; боги предков призваны были в мстители.

(10) Вспомнив обо всем этом, как, без сомненья, и о еще более страшных вещах, которые подсказал ему живой порыв негодо-ванья, но которые трудно восстановить историку, Брут воспламенил народ и побудил его отобрать власть у царя и вынести постановленье об изгнании Луция Тарквиния с супругою и детьми.6


 

Поскольку труд Тита Ливия есть историческое сочинение, то, разумеется, описание факта в нем преобладает над описанием характера. Для восполнения этого пробела мы обратимся к певцу «науки стра-сти нежной» Публию Овидию Назону, давшего весьма выразительные образы героев интересующих нас событий в поэтической форме:

725 Юный царевич Тарквиний за стол и к вину собирает
Всех боевых друзей и обращается к ним:
"Други, пока нас томит затяжная война под Ардеей
И не дает отнести к отчим оружье богам,
Верно ль блюдутся, спрошу, наши брачные ложа? И правда ль
730 Дороги женам мужья, так же как жены мужьям?"
Каждый хвалит свою, разгораются страсти сильнее,
И распаляет вино и языки и сердца.
Тут поднимается тот, кто именем горд Коллатина.
"Нечего тратить слова, верьте делам!" - говорит.
735 "Ночь еще не прошла: на коней! Поскачемте в город!"
Это по сердцу: своих все повзнуздали коней
И поскакали. Спешат достичь дворца поскорее;
Стражи вокруг никакой: входят они во дворец;
Вот перед ними невестка царя - с венками на шее,
740 Перед вином, во хмелю ночь коротает она.
После спешат к Лукреции в дом: ее видят за прялкой,
А на постели ее мягкая шерсть в коробах.
Там, при огне небольшом, свой урок выпрядали служанки,
И поощряла рабынь голосом нежным она:
745 "Девушки, девушки, надо скорей послать господину
Плащ, для которого шерсть нашей прядется рукой!
Что же там слышно у вас? Новостей ведь вы слышите больше:
Долго ли будет еще эта тянуться война?
Ты же ведь сдаться должна, Ардея: противишься лучшим,
750 Дерзкая! Нашим мужьям отдыха ты не даешь.
Только б вернулись они! Ведь мой-то не в меру отважен
И с обнаженным мечом мчит на любую беду.
Я без ума, я всегда обмираю, как только представлю
Битвы картину, дрожу, холодом скована грудь!"
755 Тут она, вся в слезах, натягивать бросила нитку
И опустила свое в складки подола лицо.
Все было в ней хорошо, хороши были скромные слезы
И красотою лицо не уступало душе.
"Брось волноваться, я здесь!" - супруг говорит; и, очнувшись
760 К мужу на шею она бросилась, сладко припав.
Юный царевич меж тем, огнем безумья объятый,
Весь запылал и с ума чуть от любви не сошел.
Станом ее он пленен, белизной, золотою косою
И красотою ее, вовсе без всяких прикрас.
765 Мил ему голос ее и все, что ему недоступно,
И чем надежды его меньше, тем больше любовь.
Вот уж запел и петух, провозвестник зари и рассвета,
Вновь молодые спешат воины в битвенный стан.
Нет ее больше, но он все видит ее пред собою
770 И, вспоминая о ней, любит сильней и сильней:
"Вот она села, вот вижу убор ее, вижу за прялкой,
Вот без прически лежат косы на шее у ней,
Вижу я облик ее и слова ее ясно я слышу,
Вот ее взгляд, вот лицо, вот и улыбка ее".
775 Как утихает волна, утомившись от сильного ветра,
Но, только ветер затих, снова вспухает она,
Так, хотя нет перед ним любимого образа милой.
Все же не стихает его к этому образу страсть.
Весь он горит, его грешной любви подгоняют стрекала:
780 Ложе невинное пусть сила иль хитрость возьмет!
"Спорен успешный исход; но будь что будет! - сказал он, -
Случай или же бог смелым подмога в делах.
Смелость и в Габии нас привела недавно!" Воскликнул
И, опоясавши меч, гонит вперед он коня.
785 В медью обитую дверь Коллатии юноша входит
В час, когда солнце уже было готово зайти.
Враг шагает, как Друг. В покои вождя Коллатина
Гостеприимно его приняли: это родной.
Как ошибиться легко! Ничего не подозревая,
790 Бедная есть подает дома хозяйка врагу.
Ужин окончен: давно пора и о сне бы подумать.
Ночь наступила, нигде нет во всем доме огня.
Он поднялся, из ножен золоченых меч вынимает
И в почивальню твою, верная, входит, жена.
795 Ложа коснувшись, он к ней: "Лукреция, меч мой со мною.
Я - Тарквиния сын; слышишь ты эти слова?"
Та ни слова: ни сил у нее, ни голоса в горле
Нет никакого, и все мысли смешались в уме.
Но задрожала она, как дрожит позабытая в хлеве
800 Крошка овечка, коль к ней страшный склоняется волк.
Что же ей делать? Бороться? Жену всегда одолеют.
Крикнуть? Но меч у него тотчас же крик пресечет.
Или бежать? Но ее ведь груди ладонями сжаты,
Чуждая в первый раз к ним прикоснулась рука.
805 Враг влюбленный ее умоляет, клянется, грозит ей, -
Клятвы, угрозы, мольбы тронуть не могут ее.
"Борешься зря! - говорит он, - лишишься и чести и жизни.
Ложным свидетелем я мнимого буду греха:
Я уничтожу раба, с каким тебя будто застал я!"
810 Не устояла она, чести лишиться страшась.
Что ж, победитель, ты рад? Тебя победа погубит:
Ведь за одну только ночь царство погибло твое!
Вот уж и день: и она сидит, волоса распустивши,
Как над могильным костром сына сидит его мать.
815 Старого кличет отца, кличет мужа из ратного стана, -
Оба, не медля ничуть, поторопились прийти.
В горе увидев ее, спросили, по ком она плачет,
Чье погребенье? Каким горем она сражена?
Долго она молчит, от стыда закрывая одеждой
820 Очи; слезы ручьем, не иссякая, бегут.
Тут и отец и супруг утирают ей слезы и просят
Горе свое им открыть, плачут и в трепете ждут.
Трижды пыталась начать и трижды она умолкала,
Но наконец, опустив долу глаза, говорит:
825 "Видно, и этим обязана я Тарквинию горем?
Надо несчастной самой мне вам позор мой открыть?"
То, что смогла, рассказала она, но потом зарыдала,
И запылали ее чистые щеки стыдом.
Видя насилье над ней, ее муж и отец извиняют;
830 "Нет, - отвечает она, - нет извинения мне!"
Тотчас себе она в грудь кинжал сокровенный вонзила
И ниспроверглась в крови собственной к отчим ногам.
Но и в последний свой миг заботилась, чтобы пристойно
Рухнуть; и к чести была ей и кончина ее.
835 Вот и супруг и отец, невзирая на все предрассудки,
Кинулись к телу ее вместе, рыдая о ней.
Брут появляется. Вмиг свое позабывши притворство,
Из полумертвого он выхватил тела клинок
И, поднимая кинжал, благородною кровью омытый,
840 Им потрясает и так громко и грозно кричит:
"Этою кровью клянусь, святой и отважною кровью,
Этими манами, мной чтимыми, как божество, -
Что и Тарквиний, и весь его выводок изгнаны будут.
Слишком долго уже доблесть свою я таил!"
845 Тут, хоть и лежа, она приоткрыла потухшие очи,
И, как и видели все, будто кивнула она.
На погребенье несут матрону с отвагою мужа,
Слышатся речи над ней, ненависть бурно растет.
Рана открыта ее. И Брут, созывая квиритов,
850 Громко кричит обо всех гнусных поступках царя.
Изгнан Тарквиний со всем потомством. Годичную консул
Власть получает: сей день днем был последним царей. 7


Римский историк и народный трибун Дион Кассий (ок.169 – после 229 г.г. н.э.), в своей «Истории», дошедшей до нас во фрагментах, излагает события более лаконично, нежели его предшественники, но, в то же время дополняет несколькими весьма красочными деталями.


По его версии, когда Секст, безуспешно пытавшийся вначале склонить Лукрецию к взаимности уговорами, прибегнул к силе, то снова потерпел неудачу. К последовавшим затем угрозам убить ее, Лукреция отнеслась с гордым презрением; попытка Секста воззвать к ее состраданию, угрожая перерезать горло бывшему рядом слуге, также не увенчалась успехом. И лишь тогда Секст «изобрел новый план, который, как ни странно, заставил ее добровольно подчиниться насилию», а именно – объявил Лукреции, что он положит рядом с ее мертвым телом – тело убитого раба. Причем, замечает Кассий, больше всего Лукреция испугалась, что люди поверят в истинность того, что она могла совершить совокупление с рабом, и потому она прекратила сопротивление, давая Сексту возможность получить то, чего он домогался, но после его ухода Лукреция «приготовила кинжал под подушкой, и послала за мужем и отцом. Как только они прибыли, она заплакала горько и завздыхала, а затем сказала: «Отец, – вам я могу признаться с меньшим стыдом, чем моему мужу, – вчера вечером я совершила недостойное дело, но это Секст вынудил меня к соитию, угрожая убить меня и раба, и объявить, что он нашел меня совокупляющейся с рабом. Лишь эта угроза заставила меня уступить ему, чтобы оградить вас от предположения, что такое могло случиться на самом деле. Теперь я, потому что я – женщина, поступлю с собой, как надлежит женщине; но прошу вас, если вы – мужчины и заботитесь о ваших женах и ваших детях, отомстите за меня, обретите свободу, и покажите тиранам, что вы не прощаете посягательств на ваших жен». Сказав это, и не дожидаясь ответа, она выхватила спрятанный кинжал и убила себя»8 .


Конечно, патетический финал предсмертного монолога Лукреции, с призывом к освобождению, скорее похож на речь профессионального оратора (коим и был Дион Кассий). Однако, многие детали, присутст-вующие только в рассказе Кассия, нам предстоит встретить изображенными в произведениях художников последующих веков.
Можно выделить два основных эпизода описанных событий, наиболее часто изображаемых худож-никами, – это сцена изнасилования Секстом Тарквинием Лукреции в ее спальне, (разумеется, речь не идет об изображении самого физиологического акта), а также эпизод самоубийства Лукреции; и два дополни-тельных, привлекавших художников значительно меньше: приезд гостей в дом Коллатина, и – Юний Брут у тела мертвой Лукреции призывающий народ к восстанию.
Впрочем, в дальнейшем мы увидим, что популярность того или иного эпизода в различные истори-ческие периоды менялась порой до «наоборот».
К сожалению, никто из античных авторов не сообщил возраста участников этой истории (что, учиты-вая пятисотлетний разрыв между событиями и их описанием, неудивительно). Но и Тит Ливий и Овидий отмечают молодость героев (Ливий 57.7; Овидий,761).
«Знатные семейства обручали своих детей с колыбели; девочек выдавали замуж в возрасте семи–двенадцати лет, еще не созревших, инфантильных, напуганных своим новым положением»9 . А непосредственно после брака замужнюю римлянку ожидало «…только рождение детей, и полное забвение всего относящегося к эросу»10 . О молодости свидетельствует и возникший между воинами спор о достоинствах их жен, и отсутствие у Лукреции детей. Хотя в поэме Шекспира Тарквиний и упоминает о позоре, который ляжет на голову детей Лукреции, когда он обвинит ее в прелюбодеянии с рабом, но в весьма пространных размышлениях Лукреции перед самоубийством, о детях – ни слова11 . Поэтому я не слишком погрешу против истины, предположив, что герои разыгравшейся трагедии вряд ли старше 20 лет.


Лукреция стала одной из немногих язычниц, восхваляемых за целомудрие в христианской традиции. Данте в своей «Божественной Комедии» называет «супругу Коллатина»12 в числе тех праведных нехристиан, кои пребывают в Эллизиуме. Однако вряд ли Ливий и его последователи дохристианского периода на-меревались представить ее как образец целомудрия. Христианские комментаторы упирали на то, что Лукреция не желала, чтобы снисходительность к ней послужила примером и оправданием для «распутниц». Однако нам кажется, что Ливия волнует не сама утраченная чистота (castitas) Лукреции, а использование ее в качестве политического инструмента.


У Ливия самоубийство Лукреции выглядит не столько результатом душевных страданий из-за утраченного «достоинства» в христианском понимании, сколько продуманным политическим ходом, героиче-ским самопожертвованием во имя государства. Для подтверждения этой мысли следует рассмотреть концепции насилия и прелюбодеяния, имевшие место в античном Риме. В Римском законодательстве не существовало отдельной юридической категории для секса с женщиной против ее желания. Там где мы сейчас видим «изнасилование», римляне видели сексуальную мощь13 . Любой гражданин мог делать все, что пожелает с незамужней женщиной, с наложницей, с вольноотпущенником и рабом.
STUPRUM – срам, позор, в первую очередь – в отношении полового преступления, т.е. незаконного сексуального акта, распространялся только на матрон и вдов. И в первую очередь потому, что прелюбодея-ние пятнало не саму женщину, а честь ее семейства. Жертвы изнасилования (замужние женщины или вдовы) обычно карались наравне с насильниками. Совершалось ли соитие по согласию женщины или против ее воли, не имело значения, и только ее смерть могла смыть это пятно14 . Во времена Августа STUPRUM расценивался не как семейная трагедия, а как общественное преступление. Если муж обвиненной в прелюбодеянии женщины отказывался наказывать ее, то подвергался такому же наказанию. STUPRUM, словно заразная болезнь поражал все семейство, в особенности мужа и детей15 .


Современный исследователь, рассматривая причины, побудившие молодую римлянку наложить на себя руки, пишет: «Отчего Лукреция, образцовая супруга […] убивает себя после насилия Секста? Mater certissiina, pater semper incertus (Мать всегда известна, отец всегда под сомнением). Это насилие ставит под сомнение чистоту рода. Супружеская верность не есть чувство привязаннос-ти к супругу, но осознание не-прочности чистоты рода. Castitas – единственное, что способно сохранить эту чистоту. Matrona, не являющаяся беременной, не только должна хранить верность мужу, но не имеет права подвергнуться насилию. В этом случае насильник может понести то или иное наказание, но его жертва однозначно заслуживает смерти. Это бесчестье, позор, полная противоположность понятию чистоты. […] Изнасилованная Лукреция должна была убить себя, и она себя убила»16 .
Таким образом, если смерть неверного мужа могла быть возможна, то смерть неверной супруги была неизбежна.


Сначала признание Лукреции кажется безрассудным, но, объявляя о происшедшем, она тем самым лишает Секста возможности защищаться. Если бы она пыталась, упирая на принуждение ее к соитию, избежать наказания, то это дало бы возможность Сексту или отвергать обвинения в инкриминируемом ему преступлении, или же, признав факт совокупления, объявить его совершенным «по взаимному согласию». Решение Лукреции подчиниться STUPRUM и покончить с собой – политически оправданно. Живая Лукреция зависела бы от милости Тарквиния, мертвая, она является непреложным доказательством его преступления. Кроме того, решение Лукреции ставит тех, кто должен был стать ее палачами, в положение мстителей за нее.


Самоубийство Лукреции отнюдь не является актом отчаянья, следующим за ощущением вины. Скорее, это – ее призыв к восстанию. Самоубийство Лукреции указывает на преступление Секста Тарквиния, давая единственное, но бесспорное доказательство того, что ее «падение» произошло против ее воли17 .


Справедливости ради, следует сказать, что историки довольно скептически относятся к рассказанным Ливием событиям. Теодор Моммзен, в своей «Истории Рима», удостоенной Нобелевской премии, не назы-вая имени Лукреции, пишет о «сентиментальных и совершенно несообразных с истиной старинных рассказах»18 , которыми обросло «политическое противостояние двух партий». Не найти упоминания о Лукреции и в многотомной «Всемирной истории» изданной АН СССР 19 .


Возможно, и буржуазного историка, и историков-марксистов смущала столь «мелкая причина великих последствий»20 ?


Однако вспоминаются слова Иоганна Вольфганга Гете, сказанные им в беседе с Эккерманом: «До сих пор человечество верило в героический дух Лукреции, Муция Сцеволы, и эта вера согревала и воодушевля-ла его. Но теперь появилась историческая критика, которая утверждает, что этих людей никогда и на свете не было, что они не более чем фикция, легенда, порожденная высоким патриотизмом римлян. А на что, спрашивается, нам такая убогая правда! Если уж у римлян достало ума их придумать, то надо бы и нам иметь его настолько, чтобы им верить» 21 .

Примечания

1 Плутарх «Сравнительные жизнеописания».
2 См.: Berkhout, M. E. F. P. De zelfmoord van Lucretia, Dido, Cleopatra en Sophonisba in de Nederlandse schilder-, teken- en prentkunst tussen ca. 1500 en 1730 bei: Dissertation, Rijksuniversiteit, Leiden.
3 Написание имени добродетельной римлянки почти столь же многообразно, как и изображения ее истории. Наряду с формой LUCRETIA, ее имя пишется и как LUCREZIA, и как LUKRETIA, и как LUCRECE, и как LUCRECIA, и даже как LUKRECJA и LUCRESSE.
4 Правда, следует заметить, что добродетельное реноме имени Лукреции оказалось «подмочено» другой Лукрецией, – Борджиа, известной своей крайней распущенностью и жестокостью, т.е. прямо противопо-ложными чертами характера. Да и Секста Тарквиния именуют просто Тарквинием, тем самым возводя напраслину на его отца Тарквиния Гордого, и так пострадавшего в результате сыновнего преступления, да и сам супруг Лукреции, Коллатин – из Тарквиниев.
5 Александр Пушкин. Заметка о «Графе Нулине». 1830 г.
6 Тит Ливий. История Рима от основания города. Кн. 1.
7 Овидий. Фасты, кн.2
8 Dio Cassius, frag. 11 (цитаты даны в нашем переводе)
9 Паскаль Киньяр. Секс и страх. Спб.: Азбука-классика, 2004
10 Ibid.
11 Учитывая, что Шекспир и в «Макбете» путается с наличием детей у заглавного героя, подобная его оговорка не удивляет.
12 Inferno.IV,127
13 Donaldson, Ian. The Rapes of Lucretia: A Myth and it's Transformations. Oxford: Clarendon Press, 1982
14 Ibid.
15 Ibid.
16 Паскаль Киньяр. Секс и Страх.
17 Jennifer J. Thompson. St. Augustine and contemporary definitions of rape.
18 Теодор Моммзен. История Рима. кн.2
19 Всемирная история в 10 томах. т.2, М. 1956
20 А.С. Пушкин. Заметка о « Графе Нулине». Эти слова в рукописи зачеркнуты автором.
21 Эккерман. Разговоры с Гете.

Страницы:
1 2 3 4 5
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев 0