Казнить смертью и сжечь....

Автор: Лев Бердников


Хроники российской инквизиции

 

Теплым петербургским летом 1738 года на фасадах домов и фонарных столбах города было приметно объявление: Сего июля 15 дня, то есть в субботу, по указу Ея Императорского Величества имеет быть учинена над некоторым противу истинного Христианского закона преступником и превратителем экзекуция на Адмиралтейском острову, близ нового гостиного двора. Того ради публикуется сим, чтоб всякого чина люди, для смотрения той экзекуции сходились к тому месту означенного числа по утру с 8 часа. Преступником был отставной капитан-поручик Александр Артемьевич Возницын (17011738), отрекшийся от православия, а превратителем еврей-откупщик Борух Лейбов (16631738), якобы обративший его в иудаизм. И сих беззаконников надлежало казнить смертью и сжечь.

Экзекуция состоялась в день Святого Владимира, когда дозволено миловать даже закоренелых убийц, но только не врагов Христовой веры. А для двоих приговоренных, дюжего русоголового мужчины и седовласого широкобородого старца, была Божественная суббота, а в этот день, как учит Тора, работать правоверным евреям возбраняется. Да и вообще (прав кенигсбергский раввин Лейб Эпштейн!), летом в этом Петербурге иудею жить просто невозможно наступают белые ночи, и поди попробуй разберись, когда утренняя, а когда вечерняя молитва. Однако ребе ни словом не обмолвился о том, позволительно ли еврею в сей Северной Венеции умирать! Вроде не упомянул об этом, а то, что прямо не запрещено, дозволяется. И вот сейчас, в субботу, они слава Всевышнему! заповеди не нарушают, ибо не трудятся вовсе, а только обреченно идут на эшафот, как на заклание, под гиканье и улюлюканье толпы иноверцев. Причем русоголовый всячески ободряет широкобородого: Борух, не торопись! (на языке того времени это означало: не бойся, мол, Борух, не робей!).

Современный графоман-юдофоб Анатолий Глазунов сетует на то, что рисунков сей казни не находится, и обвиняет русских художников в постыдной трусости. По его же разумению, картина с изображением, как сжигали жида-мясника и поганого капитана, должна быть вывешена на самом видном месте в Русском музее на радость таким же, как он, лютым патриотам и в назидание всему крещеному миру! Однако в XVIIIвеке российские власти, относившиеся к иудаизму нисколько не лучше Глазунова, не пожелали громогласно заявить о предании огню кощунников. Показательно, что газета Санкт-Петербургские ведомости, внимательно читавшаяся при дворах Берлина, Парижа и Лондона, об этом скромно умолчала.

Некоторые историки пытаются представить аутодафе Возницына и Лейбова как беспрецедентный и чуть ли не единичный случай в России XVIIIвека. Между тем, в годы правления ортодоксальной Анны Иоанновны, строго каравшей всех религиозных отступников, сжигали заживо не столь уж редко. Так, в 1730 году сгорели богохульники солдат Филипп Сизимин и дворовый Иван Столяр; в 1736 году такой казни подвергся знахарь Яков Яров; а в одном только 1738 году в огне погибли 6 (!) человек. Оторопь берет от дела о сожжении татарина Тойгильда Жулякова, который, по словам православных инквизиторов, крестясь в веру греческого исповедания, принял снова магометанский закон и тем не только в богомерзкое преступление впал, но, яко пес, на свои блевотины возвратился и клятвенное свое обещание, данное при крещении, презрел, чем Богу и закону его праведному учинил великое противление и ругательство.

Чтобы представить себе, как сие могло произойти, перенесемся в Петербург 30-х годов XVIIIвека. До нас дошло описание одного аутодафе, свершившегося в 1736 году. Это свидетельство о сожжении двух злоумышленников, оставленное шотландским врачом Джоном Куком: Каждый мужчина прикован цепью к вершине большой, вкопанной в землю мачты; они стояли на маленьких эшафотах, а на земле вокруг каждой мачты было сложено в форме пирамиды много тысяч маленьких поленьев+ Мужчины стояли в нижних рубашках и подштанниках. Они были осуждены на сожжение таким образом в прах. К пирамиде дров был поднесен факел, и поскольку древесина была очень сухой, пирамиды мгновенно обратились в ужасный костер. Мужчины умерли бы быстро, если бы ветер часто не отдувал от них пламя; оба они в жестоких муках испустили дух меньше чем через три четверти часа. Поскольку подобная казнь проходила в установленном порядке, она, надо думать, была таковой и в нашем случае.

Какая же сила, какая злодейка-судьба раздула пламя костра, где погибли наши друзья-единоверцы? Как пришли они к смерти такой?

Они познакомились и душевно сблизились в 1736 году в Москве, где в то время жили, и часто вели жаркие споры о Боге и сотворении мира, обсуждали вечные вопросы смысла бытия. Ко времени встречи, ставшей судьбоносной для обоих, каждый из них прошел немалый жизненный путь.

Борух Лейбов происходил из Дубровны, польского местечка, что в 80 верстах от Смоленска, игравшего тогда заметную роль в общественной жизни евреев (здесь проходили совещания белорусского ваада). Он был успешным откупщиком, занимавшимся в 1717-1722 годах таможенными и кабацкими сборами на Смоленщине, вел торговые дела в Москве, а также в Петербурге, частенько туда наезжая. Он был тесно связан с придворным евреем, финансистом Леви Липманом, под руководством коего осуществлял иногда свою предпринимательскую деятельность.

Израильский писатель Давид Маркиш в своей книге Еврей Петра Великого, или Хроника из жизни прохожих людей (2001) живописует Боруха тонким знатоком религиозных обрядов и ведущим пасхального седера. Факты это подтверждают: он и в самом деле был вовлечен в жизнь еврейской религиозной общины в обеих столицах, вдохновителем и своеобразным центром которой был влиятельный придворный жид Липман. Лейбов был весьма сведущ в духовной литературе, особенно в Торе, Талмуде и Махзоре. Кроме того, ему было поручено выполнять обязанности шойхета (резника), что в известной степени позволяет судить и о его моральных качествах: ведь, согласно иудейской традиции, резник непременно должен быть человеком порядочным и богобоязненным.

Имя Лейбова встречается в русских документах с 1722 года. Именно тогда, 28 ноября, в Синод поступил извет от смоленских мещан Герасима Шилы и Семена Паскина. В нем говорилось, что со времени присоединения Смоленского края к России (а именно с 1654 года), жидовская поганая вера искоренена была без остатка, но вице-губернатор князь Василий Гагарин самовольно допустил сюда евреев в кабацкие и таможенные откупа. Те размножились и старозаконием своим превращают в жидовство христиан, заставляют их работать в воскресные дни и православные праздники, отвращая от Церкви Божьей. Евреи будто бы продают мертвечину и нечистые кушанья, не освященные молитвой, оскверняя тем самым простой народ. А один из супостатов, откупщик Борух Лейбов, ругался Христовой вере и до того обнаглел, что дерзнул построить в сельце Зверовичи жидовскую школу (синагогу) прямо рядом с церковью Николая Чудотворца. А когда тамошний священнослужитель отец Авраам в строении школы в басурманской их вере укоризны чинил, Борух помянутого божьего пастыря бил смертно и голову испроломил и, оковав, держал в железах, а хотя потом и освободил, от того жидова мучения священник одержим был болезнью, и, не освободясь от нее, умер.

В том же году был подан и другой донос на Лейбова, состряпанный отцом Никитой Васильевым и дьяконом Григорием Никифоровым, якобы жид Борух и его жена мучили булавками и иглами служившую у них крестьянскую девицу Матрену Емельянову с целью извлечения из нее руды - захотелось нехристям христианской кровушки!

Как отмечал историк Илья Оршанский, многочисленность преступлений, инкриминируемых Лейбову, невольно вызывает сомнение в их действительности. И в самом деле, есть сведения, что служитель культа Авраам умер вовсе не от жидова мучения, а от беспробудного пьянства. Что до прозелитской деятельности Боруха среди русских простолюдинов, то возможность ее исключает даже такой замшелый юдофоб, как Иполлит Лютостанский: Религиозная пропаганда не слишком сродна и близка духу еврейского народа, комментировал он этот эпизод, непосредственное миссионерство чуждо иудеям. Обвинения же в кровавом злодействе и продаже мертвечины это знакомые антисемитские клише, заимствованные из соседней Польши и, по-видимому, приписанные доносчиками Лейбову, дабы отстранить от откупов удачливого конкурента.

Святейший Синод, между тем, отнесся к доносам самым серьезным образом и представил дело как крайне опасное. В этом может быть усмотрена традиционная вражда православного духовенства к иудеям роду, по мнению многих попов, строптивому и изуверному. По всей видимости, словеса ректора Киевского духовного коллегиума Иоанникия Галятовского: Мы, христиане, должны ниспровергать и сожигать еврейские божницы, отнимать синагоги и обращать их в церкви, изгонять [иудеев] из городов, убивать мечом, топить в реках, вполне отвечали чаяньям ортодоксов. Синод тут же распорядился построенную Борухом синагогу, противную христианской вере, разорить до основания, а обретающиеся в ней книги прелестного содержания собрать и сжечь все без остатку. Святые отцы обратились в Сенат, требуя расправиться со злокозненным Лейбовым, а также разыскать со всяким прилежанием и истинно, какие противные благочестию от сих жидов пакости происходили. Настаивали они и на примерном наказании вице-губернатора Гагарина, который открыто сим врагам Христовым потворствовал. В заключение старцы повелевали учинить ко изгнанию из оной Смоленской провинции всех тамо обретающихся жидов за границы Российские, чтобы никогда бы в тех странах, где православных жительство имеется, никакого пристанища и жительства им не было.

Сенат выполнил требование уничтожить синагогу и предать огню молельные книги (для сих целей в село Зверовичи был отряжен бравый капрал Степан Кочкин). Что же до пункта о поголовном выселении иудеев из Смоленска, то здесь сенаторы ослушались духовные власти и в деятельности вице-губернатора никакого криминала не усмотрели. Ведь еще тишайшим царем Алексеем Михайловичем установлено было: всем лицам, в присоединенных от Польши областях проживавшим (и евреям в том числе), разрешено оставаться на прежнем месте. При этом и иудеи, осевшие там ранее, не подвергались ограничениям в правах жительства, торговли и промыслов в России. Потому донос, в коем говорилось о якобы незаконном их пребывании в крае, заключал в себе одну только ябеду на власти и в расчет принят не был.

Сам же обвиняемый Лейбов нашел себе защитника в лице влиятельного генерал-рекетмейстера (он ведал управлением дел челобитчиковых) Матвея Воейкова. Тот заявил, что Лейбов ему ведом, поскольку еврей этот приезжал иногда по важным казенным делам в Петербург. Воейков настолько расположился к Боруху, что взял его на поруки и тем самым спас от преследования.

Упоминают указ от 26 января 1725 года за подписью императора Петра Великого о лишении евреев откупов на Смоленщине. Однако подлинника этого указа не обнаружено; кроме того, даже если таковой и наличествовал, то был подписан за два дня до кончины Петра, когда царь был уже прикован к постели и находился в недееспособном состоянии. И вполне очевидно, что за подобным указом стоял полудержавный властелин Александр Меншиков, отличавшийся, к слову, антисемитизмом самого непримиримого свойства. Достаточно вспомнить инициированные им обвинения в адрес вице-канцлера Петра Шафирова в сокрытии иудейского происхождения или расправу над своим шурином, этническим евреем обер-полицмейстером Антоном Дивьером, которого он в конце концов упек в Якутский острог (хотя все это не мешало Данилычу пользоваться услугами полезного придворного еврея Липмана).

Есть основания думать, что именно Меншиков был вдохновителем дискриминационных антиеврейских мер, предпринятых во времена правления Екатерины I. Кстати, именно по ее монаршему повелению от 14 марта 1727 года из сельца Зверовичи предписывалось выслать всех иудеев, в том числе и Лейбова, за рубеж, а сборы отдать на откуп всем, кроме жидов. Через полтора месяца последовал и другой ее именной указ, относящийся уже ко всем без исключения представителям еврейского племени: Сего Апреля 20, Ее Императорское Величество указала: жидов, как мужеска, так и женска пола, которые обретаются на Украине и в других Российских городах, тех всех выслать вон из России за рубеж немедленно, и впредь их ни под какими образы в Россию не впускать и того предостерегать во всех местах накрепко.

Неизвестно, оставил ли тогда Борух свою предпринимательскую деятельность на Смоленщине, только после падения прегордого Голиафа Меншикова положение евреев в империи несколько улучшилось. 22 августа 1728 года император Петр IIразрешил им приезжать в Малороссию на ярмарки для купеческого промысла. А вступившая затем на престол Анна Иоанновна 11 сентября 1731 года распространила это разрешение и на Смоленский край. В 1734 году евреям была позволена розничная продажа товаров, хотя (и это настоятельно подчеркивалось в указах) жить в России постоянно им по-прежнему возбранялось. Однако вопреки всем запретам! таковое разрешение Лейбову испросил непотопляемый Леви Липман, и наш откупщик был как раз тем исключением, которое лишний раз подтверждало правило.

По своим торговым делам Лейбов часто бывал в Первопрестольной. Здесь-то он и встретил этого русского, замечательного тем, что тот вел разговоры исключительно о Боге и жадно интересовался догматами и обрядами иудейской веры. Звали его Александр Артемьевич Возницын, и был он отпрыском древней дворянской фамилии, внесенной во IIчасть родословной книги Владимирской губернии. Пращур рода Возницыных Путило был ведом в Новгородской республике, где не боялись свободного слова, распространились ереси стригольников и жидовствующих, спорили до хрипоты о Боге и сущности веры. Предки Александра торговали с заморскими странами, занимали выборные должности, а после падения Новгорода под натиском рати великого князя Ивана III перешли на службу к московскому царю. Наибольшую известность получил Прокопий Богданович Возницын видный дипломат при Алексее Михайловиче, Федоре Алексеевиче, но особенно проявивший себя при Петре I, когда в составе Великого посольства 1697-1698 годов они под водительством императора колесили по Европе, выполняя важную государственную миссию. Возведенный Петром в должность думского советника, этот, по свидетельству современников, высокий, грузный и необщительный человек+ с неприятным лицом и важной осанкой, проявил настойчивость, твердость, изрядное упрямство в достижении целей, обладая при этом известной гибкостью и чувством юмора, иногда доходящим до сарказма. Его брат, отец нашего героя, Артемий Богданович, тоже какое-то время служил по дипломатической части, а затем стал дьяком Разрядного приказа и был не последним участником московской городской реформы.

Говорили, Александр даже внешне походил на отца и дядю (высокий рост, cтать, русые волосы, большие серые глаза), а еще его отличала особая возницынская упрямка до всего дойти хотел своим умом, а коли доищется, на своем будет стоять и нипочем не отступит. Русской грамоте его обучал на дому словолитец Московской типографии Михаил Петров. Именно этот учитель заронил в нем и интерес к древнееврейскому языку, который знал и называл святым, цитируя мальчику Ветхий завет: Рече Господь к Моисею, рцы сыновом Израилевым вы есте речение церковное и язык святый. Петров рассказал ему и о 613 заповедях, которые сыны Израилевы старались неукоснительно исполнять. И в школе иноземца Густава Габе (открытой на кошт купца Франца Гизе), что в Немецкой слободе, куда попадает наш семилетний герой, он наряду с географией, историей, арифметикой, немецким языком и латынью постигает и начатки сего святого языка; и хотя не может читать по слогам, но литеры заучивает твердо.

Тринадцатилетним недорослем Александр был написан в Морскую Академию, о чем походатайствовал его шурин, муж сводной сестры Матрены, контр-адмирал Иван Синявин. Главное внимание уделялось в Академии знаниям математики, фортификации, навигации, геометрии, геодезии и прочих предметов, до рисования и такелажа касающихся. Студенты должны были искуситься и в политесе друг к другу иметь всевозможное почтение и друг друга называть моим господином. Однако с господ здесь драли три шкуры, как с последних салажат: во время занятий у дверей класса стоял здоровенный дядька с хлыстом в руке и того, кто урок не зазубрил, порол нещадно и непочтительно. Впрочем, успехов в учебных предметах Возницын не выказывал, ибо не лежала душа его к Нептунову ремеслу. Он получил тогда прозвание неслух, поскольку лекции слушал вполуха, зато слыл завзятым книгочеем и домоседом. Круг чтения Александра не вполне ясен, но есть сведения, что книги он заимствовал из богатейшей библиотеки профессора математики, энциклопедически образованного Андрея Фарварсона, с коим, несмотря на разницу в возрасте и положении, его связывали приятельские отношения. Не исключено, что Возницын и последователь англиканства Фарварсон обсуждали вопросы религии и веры, всегда волновавшие Александра.

В отличие от отца и дяди, государственным человеком Александр Возницын не был. Он знал наверняка, что судьбой ему определено иное предназначение, и службу воспринимал как несносное бремя, а подчас и откровенно ею манкировал. После окончания Морской Академии он в 1717 году был определен во флот гардемарином, а в 1722 году был произведен в мичманы и принял участие в Низовом походе. В 1728 году, при императоре Петре II, он служил в Кавалергардском корпусе, куда был принят за благородное происхождение, стать и высокий рост, но при этом не только рвения не проявлял, но и к своим прямым обязанностям относился с прохладцей. Не леность тому причиной просто другой закваски был этот человек, мыслями парил высоко. И пожелал всецело отдаться тому, что возвышало его душу, не пренебрегая для сей цели ничем и проявляя порой изрядную долю возницынской хитрости и упрямства.

В начале царствования Анны Иоанновны, наступил, казалось, звездный час его карьеры: заслуженный вице-адмирал Наум Синявин добился назначения своего свойственника вторым капитаном пакетбота Наталия. Но, управляя судном, Александр тут же посадил его на мель, демонстрируя тем самым полную свою несостоятельность. Похоже, он сделал это нарочно, чтобы освободиться от тяготившей его службы (ведь трудно все-таки предположить, что учеба в Академии не дала ему ровным счетом ничего). И в 1733 году по Высочайшему указу он был исключен из флота за незнанием действительно морского искусства. Капитан-поручик был направлен в распоряжение Военной коллегии для определения дальнейшей судьбы.

Последующее поведение Возницына говорит о том, что тот не желал служить решительно нигде, для чего сказался больным. В декабре 1733 года он подает прошение об отставке, ссылаясь на то, будто бы у него кровь повредилась, так что всякие опасные у него в руках и ногах сделались и на левой руке и затем тремя пальцами владеть не может, а потому к воинской службе не способен. И Коллегия отпустила Александра Артемьевича домой на год для поправки здоровья. Но 30 апреля 1735 года Возницын подал новое заявление, что от болезней не токмо свободы не получил, но и больше прежнего оные умножились. Освидетельствовавший его майор объявил, что новоявленный недужный в доме своем сидел в постели, в лице бледен+ сказывал, что у него имеется болезнь ипохондрия и в речах имеет запность и признавается, что в нем есть меланхолия; при том же осмотре служители его объявили, что он временем бывает в беспамятстве и непорядочно бегает и дерется. В другой раз направленный к нему для инспекции солдат Степан Каширин сказкою показал, лежит, де он, Возницын, в доме своем в людской избе, на печи, обут в лапти и поднимал ноги вверх. Последовали еще множество врачебных комиссий, после которых было принято решение: за несовершенном в уме состоянии в воинскую службу употреблять его не можно. И по окончательному решению Правительствующего Сената от 2 октября 1735 года Возницын был от дел отставлен и отпущен в дом во все.

Так сбылась его мечта: Александр освободился от тяготивших его должностных забот. Он был довольно зажиточным помещиком: от покойных отца, матери Мавры Львовны и брата Ивана получил имения в Белявском, Вологодском, Дмитровском, Кашинском, Московском и Рузском уездах с 370 четями пашни и 962 душами крестьян. Казалось бы, живи себе на покое, наслаждайся деревенской жизнью! Возницын, однако, заниматься хозяйством не пожелал. И не возражал вовсе, когда Матрена Синявина, сославшись на безумие сводного брата по силе указа 1723 года, до освидетельствования дураков касающегося взяла под опеку все его недвижимое имущество, исключая только села Непейцило Коломенского уезда с 30 крепостными душами, полученного им в приданое после женитьбы. Этим Александр вызвал острое негодование законной супруги Елены Ивановны (урожденной Дашковой), с которой они и без того жили в постоянной и обоюдной вражде. Еще в 1733 году Александр вознамерился развестись с постылой женой, о чем подал прошение по форме и ждал решение Духовной дикастерии на сей счет.

Но мысли Александра Артемьевича были далеки от мирских дел и житейских невзгод. Он мог теперь полностью отдаться чтению и волновавшим его вечным жгучим вопросам бытия. А искал Возницын Бога в мире и собственной душе и совершил в 1735 году паломническую поездку на Север, в Соловецкий монастырь, а именно в Анзерский скит. По-видимому, уже тогда он стал отходить от христианских догматов. Сопровождавший его в поездке слуга Андрей Константинов свидетельствовал, что барин там святым иконам нигде никогда не маливался и не поклонялся и крестного знамения на себе не изображал. Он будто бы говорил Константинову, чтоб точно веровал единому Богу и не крестился, а, став бы на коленки, говорил следующие речи: Боже! Буди яко по земле хожду сетей многих, избави мя от них и спаси мя от них яко благ и человеколюбец! В минуту душевного волнения, рассказывал далее Константинов, Возницын сорвал с него крест и бросил в огонь, в печь, к неописуемому ужасу сего верного крепостного раба.

Александр проникся иконоборческими настроениями, приказал крестьянам сломать часовню и утопить иконы в Москве-реке в своем имении Никольское. Когда же те пытались устраниться от сего богопротивного дела, Возницын на них бранился и криком кричал и настоял-таки на своем; причем некоторые святые лики, как говорят очевидцы, он сам в реку броском метал. Подобное кощунство учинил он и в сельце Бабкине, что на реке Истра, о чем свидетельствовали староста и приказчик.

Несомненно, он изучал догматы разных религий. Поначалу он вослед известному вольнодумцу Дмитрию Тверитинову (которого, между прочим, обвиняли в жидовстве) пришел к убеждению, что во всякой вере спастись можно и, по-видимому, лишь в результате долгих духовных исканий обратился к иудаизму. Вот как говорится о Возницыне в историческом романе Леонтия Раковского Изумленный капитан (1936): Он на всех языках книги читает. С иноземцами любит беседовать. Бывало, в Астрахани перса ли, татарина ли в гавани встретит, к себе позовет, расспрашивает: как они живут да какой у них Закон? Эти годы здесь, в Москве, жили в Немецкую слободу часто ездили. К нам, в московский дом, жидовин один со Старой Басманной часто хаживал. Целый вечер, бывало, с Александром Артемьевичем говорят.

Этим жидовином и был Борух Лейбов. По рассказам крепостного человека Возницына Александра Константинова, в один погожий июльский денек 1736 года барин наказал ему отправиться в Немецкую слободу, сыскать там ученого жида и уговорить его к нему в гости пожаловать, что он, Константинов, в точности и исполнил. Пришлось, правда, поплутать по слободе этой, чтобы найти там дом золотых дел мастера Ивана Орлета, где, сказывали, квартиру снимал книжный человек, евреин Глебов. Впрочем, то, что он нехристь, за версту было видно, ибо ходил этот Глебов в самом что ни на есть жидовском платье, словно в Москве-матушке, где их брату и жить не велено, напоказ жидовство свое выставлял. Хотя понимал старозаконник пейсатый, что православным с такими, как он, якшаться не велено. Константинов не ведал, почто таиться надобно (слова конспирация тогда в русском языке не было), а потому никак не мог взять в толк, отчего еврей этот попросил остановить коляску за квартал от их дома, почему говорили они с барином на непонятном языке (то был немецкий, хотя Лейбова выдавал сильный идишский акцент). И совсем невдомек было Константинову, зачем Александр Артемьевич этого зачастившего к нему жидовина так ублажать стал: то двух индеек ему в слободу пошлет, то барана, то сукна дорогостоящего аж за 10 рублей 50 копеек, то голову сахарную, то пшена сорочинского. И все-то осторожничал, норовил дело так обернуть, что подарки вроде бы неизвестной особой дадены, будто предвидел, корить потом его будут: С нехристем спознался! Почто тебе так дорог оказался жид этот? Почто не гнушался ясти и пити с ним? В жидовскую веру переметнулся?

Поначалу отставной капитан еще не изжил традиционных взглядов и утверждал, что от сотворения мира 7000 с несколькими летами, а Борух сказывал, что 5496 лет, и каждый в своем рассуждении при летах остался. Но постепенно, сличая тексты переведенной с греческого языка Библии и Торы Библии Моисеева Закона и усматривая в них явные расхождения, Александр пришел к выводу, что в еврейской [Библии] напечатано справедливее. Их разговоры тянулись нескончаемо долго. То была дискуссия двух книжников, в ходе которой Лейбов свободно излагал свои мысли. И Возницын в конце концов пленился логикой аргументации, ясностью рассуждений и, как ему показалось, правдой учения своего еврейского собеседника. Их взгляды сблизились, и они более никакого спора не имели. Постепенно диалог невольно обратился в монолог и Александр лишь внимал словам Боруха, все более проникаясь благоговением к иудейскому Закону. Дальше больше: он стал настоятельно просить еврея принять его в свою веру.

Что же подвигло на такой шаг православного человека? Любопытно услышать объяснения на сей счет, сделанные нашими русскими соотечественниками. Преподобный Иосиф Волоцкий в XVвеке о причинах притягательности жидовства для паствы рассуждал так: Так пришел на землю прескверный сатана и нашел у многих землю сердечную, возделанной и умягченной житейскими удовольствиями, тщеславием, сребролюбием, сластолюбием, неправдой и посеял гнусные плевелы чрез порождения ехидны. Однако столь откровенно враждебная оценка иудаизма в Истории государства Российского Николая Карамзина сглажена. Здесь говорится, что евреи, обитавшие в земле козарской или в Тавриде, присылали в Киев мудрых законников и что Владимир, великий князь, охотно их выслушал (по крайней мере, учение мудрое и внимают ему с интересом!). Обращение к чуждому иудаизму историк Вадим Кожинов связывает с характерным для некоторых русских экстремизмом. Другой исследователь, Лев Усыскин, видит причину перехода в любознательности обращенного. Воспитанный в православии русский человек, поясняет он, в какой-то момент приходил к мысли прочесть Ветхий Завет самостоятельно. И вот такое внимательное чтение, к удивлению читателя, обнаруживало, что привычный ему религиозный обиход этому старому Закону, наоборот, противоречит, игнорирует его требования и вообще довольно плохо с ним стыкуется. Начиная с еврейской субботы, перенесенной христианством почему-то на воскресенье.

Русские историки-почвенники и некоторые писатели не устают повторять, что Лейбов чуть ли не заставил Возницына принять иудаизм, а тот, не отличавшийся ни умом, ни образованием (хотя на самом деле все было как раз наоборот), поддался его диктату. Борох Лейбов сотоварищи обнаруживает деятельный прозелитизм, пишет Лев Тихомиров, совращает в жидовский закон отставного флота капитан-поручика+ при помощи других жидов совращает в Смоленске простой народ. Дерзкое проповедование жидовства инкриминирует Боруху и историк Александр Григорьев. А бурная фантазия Александра Пятковского живописует целое гнездо пауков, широко раскинувшее свою паутину: вместе с Лейбовым, оказывается, действовала шайка приспешников, и эти изверги затеяли пропаганду обрезания, которому, может быть, подверглись и другие лица. Ему вторит писатель Феликс Светов в романе Отверзи ми двери (1978): Несчастный Возницын был соблазнен, а все потому, что евреям якобы даже законом предписано совращать в свою веру. (Интересно, что все эти почтенные авторы православный прозелитизм считают делом законным и святым.)

На самом же деле, взгляд иудеев на миссионерство наиболее рельефно выражен в лапидарной формуле Шломо Лурия: Пусть племя Израиля продолжает жить и занимать свое собственное место среди других народов в дни нашего изгнания, и пусть чужие, те, кто не из нашего народа, не присоединяются к нам. Начиная же с XVIIвека, когда отрицательное отношение еврейства к христианству ослабело (что не оставляло места для стремления приводить неевреев под крылья Шхины), отказ иудаизма от прозелитской деятельности получил идейно-философскую базу. Если же единичные случаи обращения происходили, то, как отмечает Еврейская энциклопедия, неофиту указывали на все невыгодные стороны его перехода в иудейство и на бремя еврейского законодательства. Новообращенному задавали вопрос: что привело его к тому, что он предпринял этот шаг? Разве он не знаком с тем грустным положением, в котором находится ныне Израиль? Новообращенный отвечал: Я знаю, но не достоин разделить их славного удела. Ему указывали затем на все ограничения в пище и питье. Если неофит оставался тверд, его подвергали обрезанию в присутствии трех ученых, а затем его вели к омовению, после чего он считался евреем.

Страницы:
1 2
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев 0