Вскрытие вен (самоубийство)

Хочется упомянуть и такой специфический вид казни - как принуждение к самоубийству. Бытовал во многих странах.

 

В Древнем Риме, когда римские императоры того времени приговаривали к смерти какого-нибудь знатного человека, то, проявляя великодушие, они предлагали ему через своих посланцев (центуриона) выбрать по своему усмотрению ту или иную смерть и предоставляли для этого определённый срок, иногда очень короткий. Осуждённый имел таким образом возможность привести за это время в порядок все свои дела, но иной раз за краткостью срока не в состоянии был этого сделать; если же приговорённый не повиновался приказу, императорские слуги присылали для его выполнения своих людей, которые перерезали осуждённому вены на руках и на ногах или же насильно заставляли его принять яд; однако люди благородные не дожидались такой крайности и прибегали к услугам своих врачей и хирургов. БЫл один из наиболее милосердных способов смерти, т.к. осужденный просто засыпал, умирая от кровопотери.

 

Было так во все времена и при всех императорах. Упомяну о временах Нерона, когда произошли весьма громкие самоубийства по принуждению. Например, смерть Сенеки-многолетнего наставника и советника Нерона.

Вскрытие вен (самоубийство)

Например, смерть Сенеки-многолетнего наставника и советника Нерона.

 

Помпея Паулина, молодая и весьма знатная римская матрона, вышла замуж за известного римского философа Сенеку, когда тот был очень стар. В один прекрасный день воспитанник Сенеки, император Нерон, послал своих приспешников объявить ему, что он обвиняется в неудавшемся заговоре против него и осуждён на смерть. "Чего можно было ждать от того, кто убил родную мать и брата? Разве ему не оставалось только прибавить насильственную смерть своего наставника и воспитателя?" - произнёс Сенека. Сенека попросил своего врача Стация Аннея вскрыть ему вены. Узнав об этом, Паулина решила умереть вместе с мужем.

 

Шедель Хартман. Смерть Сенеки.
Вскрытие вен (самоубийство)

Смерть Сенеки.

Средневековая иллюстрация

Вскрытие вен (самоубийство)

Смотрим описание этого момента у Тацита:

 

... впустил к нему одного из центурионов, который и возвестил о смерти. Сенека не испугался, а потребовал таблички со своим завещанием; но так как центурион не согласился на то, то он, обратившись к друзьям, заявил, что, встречая препятствие возблагодарить их по заслугам, он оставляет им единственное, что у него осталось, но, однако, лучшее - образ жизни своей, о которой если они будут помнить, то получат через то славу хороших людей как награду за неизменную дружбу. Вместе с тем, удерживая их от слез то разговором, то более строго, тоном наставления, он призывает их к твердости, спрашивая, где же правила философии, где в течение стольких лет обдумывавшийся способ действия по отношению к случайностям? Кому же не была известна свирепость Нерона? Да после умерщвления матери и брата ему ничего другого и не остается, как прибавить к этому насильственную смерть воспитателя и наставника.

 

Сказав это и подобные слова, так сказать, для всех вообще, он обнял жену и, в противоположность бывшей при нем твердости, немножко растроганный, просит и умоляет ее умерить скорбь и не предаваться ей вечно, а в созерцании его жизни, проведенной в добродетели, облегчить тоску по мужу честными утешениями. Она же, напротив, твердо заявляет, что и она решилась умереть, и требует руки, которая бы ее поразила: "Я не могу тебя оставить в смертный час, я не хочу, чтобы ты подумал, что доблестные примеры, которые ты показал мне в своей жизни, не научили меня умереть, как подобает; как я смогу доказать это лучше, чистосердечнее и добровольнее, чем окончив жизнь вместе с тобой". Тогда Сенека, не противясь ее славе и в то же время по любви к ней, именно, чтоб не оставить в жертву обидам женщину, которую единственную он любил, говорит: "Я тебе указал на то, что может облегчить тебе жизнь, а ты предпочитаешь украсить себя смертью: я не буду завидовать [величию] твоего примера. Пусть твердость столь мужественной кончины равна у нас обоих, но в твоей кончине больше славы". После этого в один и тот же миг они вскрывают себе железом на руках жилы.

 

Так как старческое тело Сенеки, истощенное при этом еще суровым образом жизни, позволяло крови лишь медленное истечение, то он порезал себе жилы на голенях и подколенках. Изнуренный жестокими мучениями, "он, чтобы своею болью не подорвать мужества жены и чтобы самому при виде ее страданий не слабеть духом, советует ей уйти в другую комнату. И так как даже в эти последние минуты его не покидало красноречие, то он, призвав писцов, передал многое, от передачи чего по-своему, так как оно издано в свет в его собственных словах, я воздерживаюсь.

 

Между тем Нерон, не имея никакой личной ненависти к Павлине и не желая, чтобы росло неудовольствие на его жестокость, велит остановить ее смерть. По увещеванию солдат рабы и вольноотпущенники перевязывают ей руки, останавливают кровь; знала ли она об этом, неизвестно. Но так как народ всегда готов думать худшее, то не было недостатка в людях, которые полагали, что пока она боялась непримиримой ненависти Нерона, она искала славы разделить смерть с мужем, но когда ей была придана надежда на смягчение Нерона, она не устояла против приманок жизни. Она прожила после того еще несколько лет, сохраняя достохвальную память о муже и белизну лица и тела, переходящую в ту бледность, которая могла свидетельствовать, как много у нее унесено жизненной силы.

 

Между тем Сенека, видя, что кровь продолжает идти медленно и смерть не приходит, просит Статия Аннея, долгое время пользовавшегося его доверием за верность дружбы и искусство в медицине, вынуть давно запасенный яд, которым умерщвлялись осужденные уголовным судом в Афинах. Яд был принесен, Сенека принял его, но напрасно: члены его уже охладели, и тело его было закрыто для действия силы яда. Наконец он вошел в бассейн с горячей водой, орошая ею ближайших из рабов и присовокупив, что он делает этой водой возлияние Юпитеру-Освободителю. Отсюда он был внесен в баню и умерщвлен ее горячим паром. Его сожгли без всякой похоронной торжественности. Так он распорядился в своем завещании в то время, когда он, еще будучи очень богат и очень могуществен, уже думал о своей кончине.

 

Давид. Смерть Сенеки.

 

Вскрытие вен (самоубийство)

Лука Джордано. Смерть Сенеки.

 

Вскрытие вен (самоубийство)

Лука Джордано. Смерть Сенеки.

 

Вскрытие вен (самоубийство)

Клод Вигнон. Смерть Сенеки.

 

Вскрытие вен (самоубийство)

Рубенс. Смерть Сенеки.

 

 

 

Известно, что этот гениальный мыслитель в юности 2 раза пытался покончить с собой, но из жалости к отцу прекратил попытки к самоубийству. "Приходится призывать к себе жизнь, как она ни мучительна, приходится принимать её, стиснув зубы, ибо закон велит порядочным людям жить не так, как хочется, а повинуясь долгу. Наше сердце должно принуждать себя к жизни, если это необходимо для блага наших близких. Оставаться в живых ради других - это доказательство великой силы духа."

 

Но почему он не внушил это своей молодой жене? Ведь были же родственники, которые её любили! Она была в 2 раза моложе его, и были отец, мать, сёстры, братья. Почему согласился с её решением? И что же это за любовь такая, если ты тянешь в могилу за собой другого? Или перед смертью принял очередную дозу алкоголя, который был для него творческим возбудителем, чтобы говорить свои красивые речи, и не сображал, что делает? Известно же, что все свои многочисленные сочинения он писал в состоянии алкогольного опьянения. Наверное, это простое самолюбие, что из любви к нему женщина готова принять смерть. "Ведь утешительно быть столь дорогим для своей жены". "Паулина заставляет меня бояться и заботиться не только о ней, но и о себе самом".

  Картина Лука Джордано "Смерть Сенеки".
Вскрытие вен (самоубийство)

Ещё одна громкая смерть во времена Нерона-это самоубийство Петрония.

И вновь обратимся к "Анналам" Тацита:

 

...он был принят Нероном в число самых немногих приближенных в качестве судьи изящности (elegantiae arbiter), так что Нерон не считал ничего изящным и доставляющим негу своим изобилием, если раньше не одобрил этого Петроний.

 

Это породило в Тигеллине зависть к нему как к сопернику и как к человеку, более сильному в науке удовольствий. Тигеллин прибегает к жестокости государя, которой уступали все другие страсти последнего, и обвиняет Петроний в дружбе со Сцевином, подкупив для доноса раба и лишив Петрония возможности защищаться, после того как засадил в тюрьму большую часть его рабов.

 

Случилось так, что в эти дни Цезарь отправился в Кампанию, и Петроний, достигнув уже Кум, был там остановлен. Тогда он не хотел больше оставаться между страхом и надеждой. Однако он и не слишком поспешно лишил себя жизни, а, надрезав себе жилы, он, смотря по желанию, то перевязывал их, то снова открывал и разговаривал с друзьями, но не о серьезных вещах или таких, которыми он добивался бы славы твердого духом человека. И от друзей он не слышал ничего о бессмертии души и мнениях философов, а слушал маловажного содержания поэтические произведения и легкие стихи. Одних рабов он наградил, некоторых наказал розгами. Он пообедал и улегся спать, чтобы смерть его, хотя и вынужденная, походила на естественную. Даже и в своем дополнении к завещанию он не высказал лести ни к Нерону, ни к Тигеллину, ни к кому другому из влиятельных лиц, как поступали многие из умирающих, а изобразил гнусности государя с приведением имен разделявших его разврат мужчин иженщин; он описал все, что в его разврате было нового, и, запечатав, послал к Нерону. Но он сломал печатку, чтоб ею не могли воспользоваться с целью погубить кого-нибудь другого.

 

Вскрытие вен (самоубийство)

Картина Константина Маковского

"Смерть Петрония".

На репродукциях цветной картины

 в малом формате очертания размыты,

 поэтому приводим более четкий

 черно-белый вариант.

Вскрытие вен (самоубийство)

Смерть Петрония и Эвники

Quo Vadis - Altemus Edition, 1897.

Рисунок M. de Lipman

Великолепное описание его смерти дает Г.Сенкевич в "Камо грядеши" (Quo Vadis)

Гибель Петрония была предрешена. Собирались завтра же послать к нему центуриона с приказом оставаться в Кумах и ждать там дальнейших распоряжений. Следующий гонец, которого пошлют через несколько дней, доставит смертный приговор.

 

С невозмутимым спокойствием выслушал Петроний вольноотпущенника, затем сказал:

 

- Отнесешь своему господину одну из моих ваз, я дам ее тебе перед твоим отъездом. Также передай ему, что я от всей души его благодарю за эту весть - теперь я смогу опередить приговор.

 

И он вдруг рассмеялся, как человек, которого осенила замечательная мысль и который заранее радуется ее осуществлению.

 

В тот же вечер его рабы были разосланы во все концы Кум с приглашениями всем августианам и августианкам принять участие в пире на роскошной вилле арбитра изящества.

 

Сам хозяин в пополуденные часы что-то писал в библиотеке, затем принял ванну, после чего велел вестипликам себя одеть и, великолепный, нарядный, подобный божеству, зашел в триклиний, чтобы взглядом знатока проверить, все ли сделано как надо, а затем направился в сад, где отроки и юные гречанки с островов плели к ужину венки из роз.

 

Лицо его не омрачала даже тень тревоги. О том, что пир будет необычный, слуги узнали лишь по его распоряжению выдать особенные награды тем, кем он был доволен, и слегка выпороть тех, чья работа ему не понравилась, либо тех, кто еще прежде заслужил выговор и наказанье. Кифаристам и певцам он обещал щедрую плату, и наконец, усевшись в саду под буком, сквозь листву которого падали на землю солнечные лучи, испещряя ее светлыми пятнами, он призвал к себе Эвнику.

 

Она явилась в белых одеждах с веткою мирта в волосах, прелестная, как Грация, и Петроний, усадив ее подле себя и слегка коснувшись пальцами ее виска, стал разглядывать ее с таким упоеньем, с каким знаток смотрит на божественно прекрасную статую, созданную резцом мастера.

 

- Эвника, - молвил он, - знаешь ли ты, что ты уже давно не рабыня?

 

А она, подняв на него свои спокойные голубые глаза, отрицательно покачала головой.

 

- Нет, господин, я навсегда твоя рабыня, - возразила она.

 

- Но ты, возможно, не знаешь, - продолжал Петроний, - что эта вилла и эти рабы, которые там плетут венки, и все, что в ней есть, и поля, и стада, отныне принадлежит тебе.

 

Слыша такие речи, Эвника вдруг отодвинулась от него и спросила голосом, в котором звучала тревога:

 

- Зачем ты говоришь мне это, господин?

 

Потом опять придвинулась и пристально поглядела на него, часто мигая от напряжения. Еще минута, и лицо ее стало белее полотна, а он все улыбался и наконец произнес всего одно слово:

 

- Да!

 

Наступило молчание, лишь шелестели от легкого ветра листья бука.

 

Петроний теперь мог и впрямь подумать, что перед ним статуя белого мрамора.

 

- Эвника! - молвил он. - Я хочу умереть спокойно.

 

И девушка, поглядев на него с душераздирающей улыбкой, прошептала:

 

- Я слушаю тебя, господин.

 

Вечером гости, уже не раз бывавшие на пирах у Петрония и знавшие, что рядом с ними даже пиры императора кажутся скучными и варварскими, толпою стали сходиться на виллу - ни у кого и в мыслях не было, что это последнее пиршество. Многие, правда, знали, что над утонченным арбитром нависли тучи императорской немилости, но это уже столько раз случалось и столько раз Петроний умело разгонял тучи находчивым шагом или одним смелым словом - никто не допускал, что ему может грозить серьезная опасность. Веселое лицо Петрония и обычная легкая улыбка только укрепили эту уверенность. В божественных чертах прелестной Эвники, которой он сказал, что хочет умереть спокойно, и для которой каждое его слово было священным оракулом, светилось безмятежное спокойствие, а в глазах мерцали странные огоньки, которые можно было приписать радости. Стоявшие в дверях триклиния отроки с убранными под золотые сетки волосами надевали на головы прибывавшим гостям венки из роз, предупреждая их, по обычаю, чтобы переступали порог правою ногой. Нежный запах фиалок плыл по залу, в лампах разноцветного александрийского стекла горели огни. У лож стояли девочки-гречанки, чтобы увлажнять благовониями ноги гостей. Вдоль стен кифаристы и афинские певцы ждали мановения повелителя хора.

 

Столы были накрыты с изумительной роскошью, но роскошь эта была не кричащей, не подавляющей, она казалась естественным цветеньем богатства. Дух веселья и свободы царил в зале и вместе с запахом фиалок радовал сердца. Входившие в зал гости чувствовали, что их здесь не ждет ни принуждение, ни опасность, как то бывало у императора, где за недостаточно горячую или не вполне удачно выраженную похвалу пенью или стихам можно было поплатиться жизнью. При виде огней и увитых плющом кувшинов, при виде вин, охлаждающихся в сосудах со снегом, и изысканных яств гостями овладевала веселая беспечность. Вскоре весь зал гудел от оживленных голосов, как гудит рой пчел над цветущей яблоней. Порою среди этого шума раздавался взрыв веселого смеха, порою - хвалебные возгласы, а порою - неумеренно звучный поцелуй, дань восхищения белой ручке.

 

Прежде чем пригубить чашу, гости проливали несколько капель в жертву бессмертным богам, дабы снискать их покровительство и милость для хозяина дома. Что за беда, что многие не верили в богов! Так велели обычай и суеверие. Возлежа рядом с Эвникой, Петроний говорил о римских новостях, о последних разводах, о любви, о любовных интрижках, о состязаниях, о Спикуле, прославившемся в последнее время на арене, и о новых книгах, появившихся у Атракта и Сосиев. Совершая жертвенное возлияние, он говорил, что льет вино только в честь Владычицы Кипра, ибо она древнее и могущественнее всех богов, одна она бессмертна, извечна, всевластна.

 

Беседа его была подобна солнечному лучу, освещающему то один, то другой предмет, либо летнему ветерку, колеблющему цветы в саду. Наконец он кивнул предводителю хора, и по этому знаку раздались нежные звуки кифар и вторящие им молодые голоса. Затем танцовщицы с Коса, землячки Эвники, в развевающихся прозрачных одеждах прельщали взоры розовыми своими телами. В заключение египетский гадатель предсказывал гостям их будущее по цветным камушкам-оракулам в стеклянном сосуде.

 

А когда гости пресытились этими развлечениями, Петроний слегка приподнялся на сирийской подушке и, как бы между прочим, сказал:

 

- Друзья мои! Простите, что я на пиру обращаюсь к вам с просьбой: пусть каждый возьмет от меня в дар тот кубок, из которого пролил вино в честь богов и за мое благополучие.

 

Кубки Петрония сверкали золотом и самоцветами, поражали мастерскою резьбой, и, хотя раздача подарков была в Риме делом обычным, ликование охватило гостей. Одни стали благодарить и громко восхвалять хозяина, другие говорили, что сам Юпитер не баловал богов на Олимпе подобными дарами, но были и такие, что колебались, взять ли подарок, - слишком уж превышала его ценность привычные мерки.

 

Петроний же, высоко подняв мурринскую чашу, походившую на сияющую радугу и поистине бесценную, молвил:

 

- Вот чаша, из которой я совершил возлияние в честь Владычицы Кипра. Пусть же отныне не коснутся ее ничьи уста и ничьи руки не прольют из нее вино в честь другой богини!

 

И он бросил драгоценный сосуд на пол, усыпанный фиолетовыми цветами шафрана. Брызнули осколки, и тогда, видя изумленные взгляды гостей, Петроний сказал:

 

- Не удивляйтесь, дорогие друзья, и продолжайте веселиться. Старость и недуги - печальные спутники последних лет жизни. Но я подам вам хороший пример и хороший совет: видите ли, друзья, можно их не дожидаться и, прежде чем они придут, уйти добровольно, как ухожу я.

 

- Что ты хочешь сделать? - с тревогою спросили его несколько голосов.

 

- Я хочу веселиться, пить вино, слушать музыку, смотреть на эти божественные формы, которые вы видите рядом со мною, а потом уснуть в венке из роз. С императором я уже простился. Не хотите ли послушать, что я написал ему на прощанье?

 

С этими словами он достал из-под пурпурного изголовья табличку и начал читать:

 

"Я знаю, о государь, что ты с нетерпеньем ждешь моего приезда и что твое преданное дружеское сердце днем и ночью тоскует по мне. Я знаю, что ты осыпал бы меня дарами, доверил бы мне префектуру претория, а Тигеллина назначил бы тем, для чего он создан богами: сторожем мулов в твоих землях, которые ты получил в наследство, отравив Домицию. Уж ты меня прости, но клянусь тебе Гадесом и пребывающими там тенями твоей матери, жены, брата и Сенеки, что не могу приехать к тебе. Жизнь, дорогой мой, - это огромная сокровищница, и из этой сокровищницы я умел выбирать самые чудесные драгоценности. Но есть в жизни и такие вещи, которых я долее сносить не в силах. О, прошу тебя, не подумай, будто мне мерзит то, что ты убил мать, и жену, и брата, что ты сжег Рим и отправил в Эреб всех порядочных людей в твоем государстве. Нет, любезный правнук Хроноса! Смерть - удел человеческого стада, а от тебя ничего иного и ожидать нельзя было. Но еще долгие, долгие годы терзать себе уши твоим пеньем, видеть твои домициевские тонкие ноги, дергающиеся в пиррейской пляске, слушать твою игру, твою декламацию и твои вирши, о жалкий провинциальный поэт, - вот что стало мне невмоготу и пробудило желание умереть. Рим, слушая тебя, затыкает уши, мир над тобою смеется, и краснеть за тебя я больше не хочу, не могу. Вой Цербера, милый мой, хоть и будет смахивать на твое пенье, меньше расстроит меня, потому что я никогда не был его другом и не обязан стыдиться за его голос. Будь здоров, но не пой, убивай, но не пиши стихов, отравляй, но не пляши, поджигай, но не играй на кифаре - такие пожелания и такой последний дружеский совет шлет тебе Арбитр Изящества".

 

Гости струхнули - они знали, что для Нерона утрата престола была бы менее жестоким ударом. Им также было ясно, что человек, написавший такое письмо, должен погибнуть, и смертельный страх обуял их, что они подобное письмо выслушали.

 

Однако Петроний рассмеялся так искренне и весело, словно речь шла о невиннейшей шутке, и, обведя взором присутствующих, сказал:

 

- Веселитесь и гоните прочь все тревоги. Никто не обязан хвалиться тем, что слышал это письмо, а я похвалюсь им разве что Харону, когда он будет меня перевозить.

 

И, кивнув врачу, он протянул ему руку. Искусный врач-грек в одно мгновенье обкрутил ее златотканой повязкой и вскрыл жилу на сгибе. Кровь брызнула на изголовье и залила Эвнику, которая, поддержав голову Петрония, склонилась над ним.

 

- Господин мой, неужели ты думал, что я тебя покину? Если бы боги пожелали даровать мне бессмертие, а император - власть над миром, я и то последовала бы за тобою.

 

Петроний улыбнулся, приподнял голову и, легко коснувшись устами ее уст, отвечал:

 

- Идем со мною. - Потом прибавил: - Ты поистине меня любила, божественная моя!

 

А она протянула врачу свою нежно розовеющую руку, и минуту спустя кровь ее полилась, смешиваясь с его кровью.

 

Но тут Петроний дал знак предводителю хора, и опять зазвучали кифары и голоса певцов. Сперва пели "Гармодия", а затем - песню Анакреонта, в которой поэт жалуется, что однажды, найдя у своих дверей озябшего и заплаканного сыночка Афродиты, взял его в дом, обогрел, осушил его крылышки, а тот, неблагодарный, в награду своею стрелой пронзил ему сердце, и с тех пор он утратил покой...

 

Петроний и Эвника, прислонясь друг к другу, прекрасные как боги, слушали, улыбаясь и постепенно бледнея. Когда песня закончилась, Петроний распорядился, чтобы продолжали разносить вино и яства, потом завел разговор с сидевшими ближе о пустячных, но приятных предметах, о которых обычно говорят на пирах. Потом позвал грека и попросил на минуту перевязать жилы - его, сказал он, клонит ко сну, и он хотел бы еще разок препоручить себя Гиппосу, пока Танатос не усыпит его навсегда.

 

И он уснул. Когда ж проснулся, голова девушки, схожая с белым цветком, уже лежала на его груди. Он бережно опустил ее на изголовье, чтобы еще раз полюбоваться ею. После чего велел снять повязку с руки.

 

По его знаку певцы затянули другую песнь Анакреонта, и кифары тихо сопровождали пенье, чтобы не заглушать слова. Петроний становился все бледнее и, когда умолкли последние звуки песни, еще раз обратился к своим гостям:

 

- Друзья, признайтесь, что вместе с нами погибает...

 

Закончить он не смог - рука последним движением обняла Эвнику, потом голова откинулась на изголовье, и он скончался.

 

Однако гости, глядя на эти два мраморно-белых тела, подобных дивным статуям, поняли его мысль - да, с ними погибало то единственное, что еще оставалось у их мира: поэзия и красота.

 

И обязательно нужно сказать о Тигеллине, причастного к гибели Петрония. Когда не осталось сомнений в том, что Нерон будет свергнут, Тигеллин покинул своего императора, а его преторианцы отказались повиноваться Нерону. Благодаря дарам, которые он приносил фавориту и дочери Гальбы, он получил расположение последнего. При Отоне его приговорили к смерти, к общему восторгу ненавидевшего его народа. Роковая весть застала Тигеллина на водах в Синуэссе; он перерезал себе горло и медленно скончался в объятиях любовниц. Так описывает его смерть Плутарх:

Но народу тяжко было вспоминать, что всё ещё видит солнце тот, кто навеки погасил его свет для стольких лучших людей Рима. Отон отправил своих солдат в имение Тигеллина близ Синуессы, где тот жил, держа наготове несколько кораблей, чтобы в случае нужды бежать в дальние края. Тигеллин пытался подкупить императорского посланца, предлагая ему громадные деньги, но безуспешно, и тогда, всё-таки одарив его, просил подождать, пока он побреется. Взяв бритву он перерезал себе горло.

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Комментариев 1

Метценгерштейн
Метценгерштейн 25 июня 2012 03:56
Самоубийство, пожалуй, самый приятный способ казни, особенно когда никто не мешает (или ассистируют по-японски, но это необязательно).

Про Сенеку интересно и даже поучительно: вот хочешь расправиться с этим телом, а оно все никак не. Конечно, вскрывать вены для этого очень странно. Как будто больше вскрывать нечего. Как будто вообще нельзя было начать сразу с сожжения, а не откладывать это до потери всякой чувствительности. Но желающим проделать этот опыт порекомендую до сожжения сделать харакири, залив внутрь бензин, или после - спрыгнуть с подходящей высоты. Иначе выживете и в приступе ностальгии по неописуемому будете давать кому попало советы на таких вот сайтах.